Глава 9. Вороны

За дверью раздался невероятный шум и птичий гам. Я выскочил на крыльцо и увидел огромную стаю черных больших, средних и совсем маленьких воронов. У каждого в клюве были зажаты кусочки хлеба, пакетики от каш, сухих бульонов, вскрытые банки недоеденных консервов. Все это напоминало огромную пищевую помойку, окруженную голодным вороньем. Однако никто не ел, а вся эта стая смотрела в мою сторону с ожиданием дальнейших действий. Запах протухших консервов, перемешанный с запахом копченого сыра и колбасы, заставил мои глаза прослезиться, и с чувством огромной благодарности я упал на колени и начал каждого из них персонально благодарить, перебирая и разделяя продукты на несвежие и которые вероятно можно попробовать.

– Благодарю вас, вороны, за помощь, оказанную мне. А теперь вы свободны и летите прочь отсюда, – получилось как-то пафосно, театрально напыщенно. Как бы благодетель их отпускает.

Однако никуда они не полетели, а продолжали смотреть мне в глаза, явно требуя взамен чего-то более существенного, чем мои слова. На призыв поделиться с ними также не отреагировали. Тогда я внимательно присмотрелся к каждому и увидел, что многие из них были покалечены. У кого отморожена лапа, у кого вывернуто крыло. Таких травм насчитал более двух десятков. Мне стало их жалко.

Я дотронулся до отмороженной лапки стоящего рядом вороненка, и мой оберег, радостно вибрируя, зажегся ярким желтоватым светом.

– Опа-на! Так им надо, чтобы я их вылечил? А я это умею делать? – вопрос был задан как бы третьему лицу. Был бы Арсомир, показал бы, как это делается.

– Ну что ж. Людоедство и птицеедство отменяется. Вставайте в очередь, добрый доктор Айболит постарается вам помочь.

Опять ничего не получалось, голова периодически кружилась от отсутствия пищи, но, собрав все свои силы, я продолжал экспериментировать. Как-то в старые добрые допотопные времена по ящику показывали фильмы, где целители лечили наложением рук, и от них исходило сияние. В тот же момент пациенты оживали, и раны на глазах затягивались, не оставляя даже следа. Может, надо представить образ света в руках, но тогда его откуда-то надо взять?

Я повернулся к Солнцу. Воздел руки и, закрыв глаза, мысленно стал просить вложить в них свет, исцеляющий птиц и животных. Откуда пришла именно такая мотивировка, даже не могу понять – скорее интуиция сработала. Тут мой оберег перекрасился опять в зеленый изумрудный цвет, и от пальцев рук по рукам побежал ручеек золотистой жидкости, вливаясь, как в сосуд, в грудную клетку.

Такого подъема сил я не ожидал. Пропало чувство голода, появилось какое-то непонятное, прозрачное ощущение сытости. По глазам пробежали мурашки, щеки налились здоровым румянцем. Я понимал, что получил не только энергию света, но и все необходимые белки, жиры и углеводы просто от Солнца, от его горячих и питательных лучей.

Прикоснувшись снова к лапке вороненка, мне без труда удалось вызвать образ сияющей руки, и на глазах, как в том кинофильме, лапка начала шевелиться. Вороненок отпрянул, а на его место подлетел другой. Прикасаясь к каждому из них, мне удалось вылечить каждого, при этом получить от этого процесса огромное удовольствие. Каждый вылеченный мною ворон удваивал мои силы. Я начал с ними разговаривать как с детьми, успокаивать, подсмеиваться над их неловкими движениями. Наверное, такой образ настоящего доктора представляется каждому ребенку. К вечеру я управился со всеми страждущими. Они опять не улетали.

Сгромоздившись на крыльце, на ставнях, подоконниках – ждали команды. Но тут я их понял сразу.

– Забирайте еду и проваливайте на все четыре стороны!

Начался птичий переполох. Отнимая, друг у друга куски со жратвой, они стали группироваться на четыре поднимающиеся колонны. Потом зависли над домом, заняв в небе четыре стороны света.

– Вот это да! – воскликнул я изумленно. – Действительно, не только с мыслями надо быть осторожным. Они все понимают буквально. Разлетайтесь в разные стороны. Я освобождаю вас от обязательств и благодарю.

Зеленый огонек мелькнул в обереге и погас, провожая своим немигающим красным глазом разлетающихся птиц.

Так вот почему Слово, данное арсианцем, имело такую силу, нарушить которую изменило бы судьбы окружающего тебя мира. Какую ответственность они несли в себе, что даже подумать как-то иначе не могли. Всё до такой степени взаимосвязано и переплетено, что стоит разрушить в одном месте галактики, как в другом может измениться весь ход развития цивилизации. А не произошло ли точно такое же с нами? Не мог ли кто-то нарушить Слово и тем самым вовлечь нас в другой уклад развития?

Часть 2. Троемирье

Глава 1. Трое Стояние

Тело Арсомира я нес на себе три версты.

Оно не было тяжелым – скорее, пустым. Как берестяной туес, из которого вынули все содержимое. Я тащил его на спине, привязав ремнями к своим плечам, и чувствовал только холод. Не тот холод, который идет от промерзшей земли или декабрьского ветра. Другой. Тот, что бывает в заброшенных домах, где никто не живет годами, а вещи еще помнят хозяев.

Тобик – пес, которого я подобрал вместе с Арсомиром, – шел сзади. Он не скулил, не лаял. Просто шел, опустив морду к самой земле, и временами тыкался носом в мою ногу. Проверял, живой ли я.

Я шел к дубу.

Тому самому, у которого Арсомир учил меня слышать. У которого я плакал, как ребенок, прося помощи. Дуб стоял на краю леса, там, где кончалась наша земля и начиналось то, что древние называли межей. Границей. Он был старым – настолько, что казался не частью леса, а его хозяином. Ветви, толстые, как бревна, уходили в разные стороны, не сплетаясь с другими деревьями. Корни вздымали землю вокруг ствола, образуя нечто вроде кольца – природного круга, в котором не росло ничего, кроме сухой травы.

Я положил Арсомира в этом кругу.

Его лицо было спокойным. Седая борода разметалась по груди, глаза закрыты, руки сложены на посохе – том самом, из которого он вынул для меня меч, оставив себе только верхнюю часть с навершием в виде лапы. Я долго сидел рядом, не зная, что делать дальше.

Старик сказал: сожги мое тело у дуба, а прах развей по лесу. Но как сжечь тело без огня? Спичек у меня не было, зажигалку я потерял еще в городе. Кремень? У меня не было даже этого. Только нож-кладенец, спящий в рукояти посоха, да оберег на шее – камень с красным глазом, который то вспыхивал, то тускнел.

Я сидел и смотрел на небо. Облака висели низко, тяжелые, готовые пролиться снегом. Ветра не было. Тишина стояла такая, что я слышал, как где-то далеко, на дне бездны, грохочет водопад, обрушивающий реку Протву в никуда.

– Как? – спросил я вслух. – Как мне сделать то, что ты просил?

Никто не ответил.

И тут оберег на моей шее дернулся. Не нагрелся, не вспыхнул, как обычно, когда я чувствовал страх или ярость. Дернулся. Как живой. Как будто кто-то потянул за веревку с другой стороны.

Я опустил взгляд. Оберег висел неподвижно. Красный камень тускло мерцал.

– Не сейчас, – сказал я ему. – Дай мне сначала похоронить его.

Оберег дернулся снова. Сильнее. Я схватил его рукой, чтобы унять, и в тот же миг земля подо мной дрогнула. Не так, как во время землетрясений – когда все трясется и рушится. Дрогнула глубоко, как будто где-то внизу, в самой сердцевине, что-то пошевелилось. Корни дуба заскрипели. Ветви над моей головой качнулись, хотя ветра по-прежнему не было.

А потом дуб заговорил.

Я не слышал слов. Не в том смысле, в котором мы слышим друг друга. Это было другое. Голос шел не извне, а изнутри – как будто кто-то взял мои собственные мысли и заставил их звучать в другом порядке. Я сидел, глядя на ствол, и вдруг понял:

Ты принес его.

– Да, – ответил я. И тут же почувствовал себя дураком. Я разговариваю с деревом. Катастрофа, бездна, Арсомир со своими Арсиями и рептилоидами – и вот теперь это. Говорящий дуб.

Он ждал тебя. Долго ждал. Тысячу лет в этом теле. И еще тысячу в других.

– Я не понимаю, – сказал я. – Я вообще ничего не понимаю. Меня зовут Сергей. Я из города. Я пришел сюда, потому что там больше негде жить. А этот старик… он нашел меня. Или я его. Я не знаю. Он говорил, что я – какой-то избранный. Что должен спасти миры. Но я просто хочу похоронить его, как он просил.

Ты похоронишь. Но сначала – посмотри.

Кора на стволе дуба начала двигаться. Не осыпаться, не трескаться – именно двигаться, как живая кожа. Глубокие морщины складывались в линии, линии – в знаки. Я не знал этих знаков, но понимал их. Как понимал язык камней после того, как Арсомир снял с меня печать. Знаки складывались в узор, узор – в изображение.

Я увидел человека. Не Арсомира – другого. Молодого, с длинными светлыми волосами, в одежде, которую я никогда не видел вживую, только на картинках в старых книгах. Кожаная рубаха, штаны, завязанные у щиколоток, на шее – такой же камень, как у меня, только синий. Он стоял на том же месте, где сейчас сидел я, и смотрел на небо.

Небо было другим. Звезды – другими. Они горели не белым, а синим, зеленым, фиолетовым, и двигались не по кругу, а плыли, как рыбы в реке.

Это было до. До того, как пришли Ящеры. До того, как они сломали небо и заковали землю в золото. Это был твой предок. Он стоял здесь, на этой меже, когда миры еще говорили друг с другом.

– Он тоже был избранным? – спросил я.

Он был тем, кто открыл дорогу. Но не прошел ее до конца. Ящеры нашли его раньше, чем он успел пройти Трое Стояние. Он умер, не закончив. И с тех пор его душа ждет в этом дереве. Ждет того, кто закончит.

– Меня?

Тебя.

Я хотел спросить еще, но изображение на коре исчезло, и знаки сложились в новые. Я увидел тропу. Она шла от дуба вглубь леса, но не туда, куда я ходил за водой или дровами. Тропа уходила вниз, под корни, в темноту, где земля была не землей, а чем-то другим. Живым. Дышащим.

Там – курган. Древний, старше этого леса, старше этих рек. Там живут те, кто хранит Стояние. Иди к ним. Они научат тебя тому, что не успел передать Арсомир. А его тело оставь здесь. Огонь не нужен.

– Как же он… – начал я, но договорить не успел.

Корни дуба, огромные, толщиной с мою руку, начали шевелиться. Медленно, как змеи после зимней спячки. Они обвили тело Арсомира, не грубо, а осторожно, как будто укладывали ребенка в постель. Обвили посох, сложенные руки, закрытые глаза. Я хотел отдернуть старика, но не смог пошевелиться. Оберег на моей шее горел ровным красным светом, удерживая меня на месте.

Земля под телом разверзлась – не трещиной, а ртом. Темным, глубоким, пахнущим прелью, корнями и чем-то еще, чему у меня не было названия. Корни втянули Арсомира внутрь, и земля сомкнулась над ним, как вода над утопленником.

Я сидел, глядя на ровное место, где только что лежал старик. Не было ни холмика, ни креста. Только трава, примятая его телом, да несколько сухих листьев, которые ветер нанес из лесу.

Он там, где должен быть, – сказал дуб. – А теперь иди. Тропа ждет.

Тропа и вправду ждала.

Она начиналась у самого ствола, там, где корни расступались, образуя проход вниз. Я не видел ее раньше – никогда. Сколько раз я ходил мимо этого дуба, сколько раз стоял под его ветвями, но никогда не замечал, что между двумя выступающими корнями есть лаз, уходящий в темноту. Теперь я его видел. И знал, что должен войти.

Тобик жался к моим ногам, шерсть на загривке стояла дыбом. Он то заглядывал в лаз, то отворачивался и тихонько скулил.

– Сиди, – сказал я ему. – Жди.

Он сел. Не ушел, не убежал. Сел у самого входа и уставился на меня желтыми глазами.

Я полез вниз.

Сначала было тесно. Корни дуба, толстые и гладкие, сжимали меня с боков, не давая повернуться. Я полз на животе, выставив перед собой руки с зажатым посохом. Свет от оберега, слабый, красноватый, освещал только то, что было впереди: землю, корни, камни. Пахло сыростью, чем-то старым и забытым. Как в подвале, куда никто не заглядывал годами. Но это было не забвение – это было ожидание.

Потом корни расступились.

Я вывалился в пространство, которого не могло быть под землей. Оно было огромным. Не пещера, не тоннель – пространство. Свод уходил вверх так высоко, что я не видел его, даже когда задрал голову. Стены, если это были стены, терялись в темноте. Пол под моими ногами был ровным, сухим и теплым – теплым, как печка после того, как прогорит вся ночь.

Я поднялся на ноги. Оберег на моей шее теперь горел ярко, отбрасывая красный свет во все стороны. Я увидел, что стою на камне. Не на плитах, не на грунте – на цельном камне, черном, с прожилками, которые отсвечивали серебром. Камень был живым. Я чувствовал это так же отчетливо, как чувствовал биение собственного сердца. Он дышал. Медленно, глубоко, как спящий зверь.

– Не топчись, – сказал голос. – Он не любит, когда топчутся.

Я обернулся.

В красном свете оберега, метрах в десяти от меня, стоял человек. Нет – не человек. Человекоподобное. Роста он был небольшого, ниже меня на голову, но плечи – широкие, как у кузнеца. Одет в нечто, напоминающее мешок из грубой ткани, перехваченный веревкой. Лицо скрывал капюшон, но из-под него торчала длинная седая борода, заплетенная в косу. В руках – посох. Не такой, как у Арсомира, другой: прямой, без навершия, с резьбой, которая уходила спиралью от основания до самого верха.

– Ты кто? – спросил я.

– Тот, кто ждал, – ответил он. Голос был не старый. Глубокий, спокойный, как вода в лесном озере. – А ты – тот, кто пришел. Наконец-то. Мы уж думали, что ты не справишься. Что печать не спадет, или ты сломаешься раньше. Но ты здесь. Значит, Арсомир не ошибся.

– Вы знали его?

Вместо ответа незнакомец снял капюшон.

Я ожидал увидеть старое лицо, морщинистое, как кора дуба. Но передо мной было лицо, которое невозможно было назвать ни старым, ни молодым. Глаза – желтые, с вертикальными зрачками. Не человеческие. Звериные. И в то же время – нет. В них была мудрость, которая не дается ни годами, ни опытом. Которая дается только тем, кто живет между.