0

Правда или ложь – не вопрос, ибо правда влечёт за собой правду, а из лжи следует ложь. Каждый раз, говоря правду или ложь, отдаляешься от границы между ними либо в сторону правды либо в сторону лжи. Есть правда, что режет больнее ножа, есть ложь во спасение, и со словом ты осторожен, будто с наточенным до звона скальпелем. Прежде, чем изречь, задаёшься вопросом: нужна ли такая правда и нужна ли такая ложь собеседнику, и готов ли ты сам к тому, чтобы к тебе возвратились такая правда и такая ложь? Узнав, что тебе лгали, ты можешь разозлиться на лжеца, почувствовать себя преданным. Но не думал ли он, что лжёт из лучших побуждений, как думал когда-то ты? Увидев себя в нём, легко понять его. И тогда не разгневаешься на лжеца, а лишь подивишься ему, как мудрый подивился бы тебе, лгущему, не понимая, куда ведёшь себя. С правдой себя обручив, ты узнаешь, что слышать её готовы не все. Если книгу напишешь о правде, или песню сложишь, или снимешь о правде фильм, то, быть может, кое-кто себя там узнает, захлопнет на середине, выключит до припева, уйдёт, разбросав попкорн. Но что-то в нём шелохнётся. Что-то точно в нём шелохнётся. Может быть, в следующий раз.

137. Оззи

В Ледовый Дворец стекаются люди в чёрном. Мы с Полиной явились пораньше, входим в зал одними из первых. Предлагаю стать возле сцены, пока есть такая возможность. Полина возражает – не хочет, чтобы нас затолкали, но я настаиваю, и мы становимся в третий или четвёртый ряд.

На разогреве стоунер-команда Lowriderz. Под конец их выступления в колонках раздаётся голос, без сомнения принадлежащий Оззи:

– Хэй! Хэй! Хэй! Хэй!..

Всю аппаратуру на сцене меняют, выходят музыканты Оззи и наконец он сам. Человеческое море реагирует такой активностью, что нас с Полиной вышвыривает к берегу. Продолжаем смотреть концерт с края зала. Полина оказалась права. Я мог бы предвидеть это, будь я каплю внимательнее в метро.

Оззи не по годам энергичен. Бьет гитаристов микрофоном по головам. Таскает из-за кулис вёдра с водой и выливает их в зал. Впервые наблюдаю живьём рок-звезду мировой величины. В этом какая-то чудовищная, неимоверная сила. И даже не в музыке дело, а в реальности всего происходящего. Не то чтобы я ставил под сомнение факт существования Оззи Осборна, но видеть его вживую оказалось чем-то совсем другим, нежели по MTV или на афише. Это было путешествие. Платишь за билеты и попадаешь в тот вариант реальности, где ты в Ледовом Дворце на концерте Оззи Осборна. Бесплатно ты мог быть в менее крутом варианте реальности. А здесь само время становится чем-то густым, осязаемым, электрическим. Есть в этом какой-то простой, но вечно ускользающий секрет. Уж Оззи точно мог бы рассказать кое-что про Великое Но. Но разве о таком говорят в телеинтервью.

Когда мы выходим из зала после концерта, я спрашиваю Полину:

– Что скажешь?

– Нормально, – холодно говорит она, даже не взглянув на меня.

Меня чуть не разрывает гнев. Я горбатил как проклятый, впаривая добрым людям барахло, на последние деньги купил билеты, а Полина Ривес демонстративно недовольна тем, что толпа нас уплотнила. Я собрал волю в кулак, выдохнул и решил, что спущу это ей с рук. Решил, что буду терпеть Полинины закидоны, потому что люблю её. Люблю страшно и со всей ответственностью, в том числе материальной, раз уж этого требуют установившийся миропорядок и Тётя Света. И всё бы ничего, если бы в тот самый момент не повстречался нам гитарист Кудрявцев. Это старый друг Полины, я с ним едва знаком. Завидев Кудрявцева, Полина мигом веселеет, прыгает ему на шею и целует в щёку со словами:

– Ой, Кудрявцев! Ну как тебе?!

– Ничего, – снисходительно говорит он, – я бы, конечно, кое-что сыграл лучше, но вообще уровень чувствуется…

– Ну да, ну да… 'Paranoid' – супер, правда?!..

Меня вскрыло. Надуть губы на своего мужчину – ещё куда ни шло, но при этом вешаться на шею другому – натуральное предательство. Это была не ревность, а что-то более глубокое. Я ощутил, как Полина выставляет меня дураком перед всем миром.

Храня внешнее спокойствие, сажусь в маршрутку с ними двумя. Мы с Полиной тем вечером ждали гостей, и было принято негласное решение взять Кудрявцева с собой. Негласное – так как Полина со мной не разговаривала и решила всё сама. Возле дома Полина и Кудрявцев идут в магазин, а я, ни слова не говоря, следую в квартиру. На полу нашего лифта брызги крови.

Когда Полина и Кудрявцев, смеясь и звеня пакетами, входят домой, мои дорожная сумка и чехол с гитарой уже собраны. Кудрявцев ретируется на кухню, а Полина усаживается на стул перед своим компьютером и молча смотрит в выключенный монитор. Я подхожу, целую её в лоб, оставляю ключи на столике в прихожей и отправляюсь в путешествие на край ночи. Если точнее – в Купчино.

136. Купчино

Карамель и Меркулов согласились меня приютить.

За полночь шагаю в неведомую купчинскую тьму совсем уже другого города, слушаю Slipknot. Никаких больше мыльных пузырей и джаза, лишь шум густой, тяжёлой от влаги зелени, плиточные дома с потёками смолы, зловещие тени в подворотнях и ливень, прошивающий меня, идущий сквозь асфальт, куда-то глубоко вниз.

Насквозь промокший добираюсь по адресу в край спящих новостроек. Осталось только узнать номер квартиры, а для этого надо позвонить Карамели. Достаю телефон и слышу легендарное «Ту-ду-дуу-дуу-дум» – батарея мертва.

Вокруг ни души, кроме большого человека в трико и кожаной куртке, закрывающего какие-то роллставни – похоже, склад.

– Здравствуйте, – говорю ему, приблизившись.

Ноль реакции.

– Можно от вас позвонить?

Человек закрывает ставни на ключ и поворачивается ко мне. Лицо – долина вымытых могил, глаза – пузыри на болоте, крематориевый рот.

– Очень прошу, всего один звонок. Иначе я останусь на улице.

Человек в трико харкает мне под ноги и неспешно удаляется. Неужели придётся спать на лавке в Купчино под ливнем, со всеми вещами и гитарой? Судя по тому, что говорят про этот район, тут и при свете дня выживают только любовники, а уж ночью можно и вовсе не пытать судьбу.

Я вспомнил об Ikona 1314. Он всё еще был в кармане моей куртки. Когда Трубка Бесконечности высохла, я пару раз пробовал её включить, но безуспешно. Даже фонарик теперь больше не светил.

Я достал Ikona 1314 и нажал кнопку включения. По точнейшему ли расчёту Провидения или волей Хаоса произошло немыслимое. Экран засветился, а динамик захрипел мелодию. Это было немыслимо. Я успел дозвониться Карамели и попасть в дом, после чего Ikona отключилась – теперь уже навеки.

0

Впуская Нечто в свою жизнь, ты становишься его частью, инвестируешь время в его существование. Когда ты забываешь о Нечто, оно остаётся в тебе как призрак чего-то, что могло бы быть, живёт в поле вероятностного зрения. Чем больше вероятностей ты видишь, тем больше вариантов будущего можешь предусмотреть. Затем выбираешь из них план оптимальный – План Х, план запасной – План У, и на случай Полного Пиздеца – План Z (либо Й – по желанию). Действуешь согласно им, имея грацию молнии. Излишне фокусировать своё внимание на нежелательных вариантах не стоит, но держать их в уме мудро, ведь иначе они станут непредсказуемыми. Обозначив главное жирными линиями, всему остальному позволяешь быть, пока вы с этим остальным не сблизились. Если сблизились, то либо вы соприкасаетесь, либо расходитесь – зависит от тебя. Научившийся блюсти этот баланс джедай уверенно держит курс по океану времени. У ног отважного матроса кот, а на бескозырке его пчела.

135. Атлантида

Как я очутился в небеснорождённых землях Таганрога, не помню. Просыпаюсь на вокзальной лавке, окружённой сворой оглушительно лающих дворняг. Запах беляшей, рвоты и креозота. Голова трещит. Вязкая тёплая осень содержит меня в своём чреве. Сама она в чреве чего-то большего. Всё чревато большим, и всё в чреве большего – так, что ли, псы?.. Псы! Где это было?.. Ну, смолкните, плешивые! Кому сказал?.. Распугивая собак, покидаю вокзал.

Не считая гула в ушах, поразительно тихое утро. Или это я в мегаполисе отвык от тишины? Еду домой на маршрутке. Вот первый магазин ЗАО ЕБИ, где я работал. Теперь вместо него «Атлантида» – такое имя урвала сеть магазинов бытовой техники, смех да и только. Фталоцианиново-зелёные деревья, валкие частные домики, щербатый асфальт с засыпанными щебнем ямами, лавка Чеховых, одинокая больница на обрыве над морем. Вспышки из детства: халабуды из гофрокартона, жвачка Nitro с машинами на вкладышах, пломбир течёт по рукам, впервые слушаю Moby, впервые целуюсь – в море, с Наташкой, и где она теперь, где теперь группа No Doubt…

Вот моя Итака, в ней подъезд, железная дверь, за ней – вторая, деревянная, с маленькими застеклёнными оконцами. Одно выбито.

134. Окно

Сам же выбил два года назад, в первую зиму после армии. Мама лежала в больнице, я навещал её после работы, а однажды вечером пригласил тебя в гости. И ты пришла в можжевеловом своём платьице, в блестящих своих чулках, с персиковыми своими щеками. Принесла флешку с фото подземной стоянки, где беспорядочные рисунки на стенах и колоннах с определённого угла зрения складываются в цельный узор. Включили «Стиляг» Тодоровского. Не успел Гармаш допеть «Человека и Кошку», как я попытался тебя поцеловать, однако тебе эта затея не понравилась.

Я просил тебя остаться, а ты просила меня вызвать такси. Я вызвал, проводил тебя до него, в подъезд возвратился и с размаху саданул кулаком по стеклу в двери. Осколки зазвенели на весь подъезд, но никто из соседей не вышел. Я удивился, что совсем не больно, подумал, что ни хуя себе я Росомаха, и зачем вообще в кино на руку полотенце наматывают, прежде чем вытворять такое. Но тут кисть словно бы запылала, и поверхность её кожи покрылась алыми точками, которые быстро выросли в капли, а затем в струйки крови. Порезы стремительно набухали, боль предлагала закричать. Я поднялся домой, сел на кухне и долго смотрел на капающую на линолеум кровь. В комнатном свете в порезах заблестели осколки. В них я видел, как ты едешь по тёмному заснеженному городу в дынно-жёлтом своём такси, в можжевеловом своём платьице, с азовски-лазурными своими глазами – видел и безмолвно предпочитал, чтобы ты была здесь, рядом.

Наконец я пошёл в ванную и ополоснул руку холодной водой. Осколки достал пинцетом, обработал ранения йодом, руку облёк в бинты.

С тех пор минуло два года, а новое стекло так и не вставили – во имя памяти о нас с тобой. Когда-нибудь здесь будет мемориальный витраж с аллегорическим изображением того момента, где я сажаю тебя в такси.

133. Магда

Для мамы приезд мой был неожиданностью. Узнав, что мы с Полиной расстались, она вроде бы особо не удивилась и сказала только:

– Теперь ясно, почему Света трубку не берёт.

Я пил с Животным. Оказалось, что он теперь поэт. Глубокой ночью мы очутились в сауне на окраине города. Рядом с Пашей я всегда чувствую себя наивным ребёнком. Допустим, прихожу в сауну с мыслью о том, что мы там будем париться. А Животное с порога говорит хозяйке:

– Зови невест!

Та оглушительно свистит, в помещение врываются семь развязных девиц и выстраиваются перед нами в шеренгу. Видя мой растерянный взгляд, Животное говорит:

– Это тебе. Не я же ушёл от женщины своей мечты.

Вот стыдоба – я хоть и пьян до совиного уханья, но готов сквозь брёвна провалиться. Ничего не попишешь, выбираю ногастую брюнетку с глазами Эми Ли. Остальные разбегаются.

– Как тебя зовут?

– Магда.

– Ох.

– Ступай в душик, – говорит Магда, протягивая мне полотенце. – Буду ждать наверху.

– Хозяйка! – кричит Животное. – Шесть пива и каких-нибудь закусок!

Приняв душ, заворачиваюсь в полотенце и поднимаюсь в предбанник. Там сидят и пьют пиво Животное и Даня Овчар, основатель группы Немезида. Теперь он в ней не играет, уступив бразды правления чёрному рыцарю Демьяну Колдунову. Овчар одевается, как футбольный болельщик, а пьёт, как стратопедарх. Как-то раз Овчар притворился геем, чтобы впутать двух гопников в драку, и до полусмерти избил обоих, при этом распевая 'Come On Baby Light My Fire'. Никто не осмелился мешать.

– Здрав будь, поребрик!

– Шалом, православный!

Скрипнув, открывается дверь комнаты отдыха. На пороге Магда в бирюзовом неглиже.

– Ты идёшь?

– Да, я только…

– Иди-иди, – говорит Животное. – Мы никуда не денемся.

Захожу с Магдой в комнату, обитую берёзовым шпоном, где устало трепещет ночник, она закрывает дверь, усаживает меня на кровать и махом обнажает красивое измученное тело. Хорошо Животному: он обаятельный, он проституткам стихи читает, они с ним смеются. А я что?

– Так и будешь сидеть? – спрашивает Магда. – Или снимешь полотенце?

Обнажившись, замечаю в руке Магды презерватив. Она встаёт передо мной на колени, распаковывает кондом, берёт его в губы и ловко надевает на мой невольно крепнущий ствол.

– Как ты хочешь? – спрашивает Магда.

– Не знаю… Сядь на меня сверху.

– Я сверху не сажусь.

– Тогда позови управляющего.

– Что?!

– Просто шучу. Иди сюда.

Магда наконец-то впервые искренне улыбается и ложится рядом. Взбираюсь на неё. Под белой простынкой шуршит жёсткая клеёнка. Античная Магдина задница на ура резонирует с моим пьяным естеством. Жёсткие толчки. Тихий стон. Боже, ну почему это так хорошо?..

Дверь комнаты отворяется, раздаётся голос Дани Овчара:

– Серёжа! Не выйдешь на минуту?

Не прерываясь, спрашиваю:

– Что-то срочное, да?

– Да. Паша бурагозит. Я сейчас начну его убивать.

– Тю, – еле слышно произносит Магда между фрикциями.

– Ладно, – говорю, – сейчас приду.

Овчар закрывает дверь. Я сгребаю в охапку Магдины волосы, прикладываю её щекой к шершавой стене и ускоряю темп. Свободной рукой хлещу Магду по заднице, она постанывает, вскрикивает и ухает – теперь уже не притворно. Не умаляя скорость, принимаюсь рукой терзать Магде клитор, пока она не кончает. Пока её тело сотрясает оргазм, валю её на спину, избавляюсь от кондома и эякулирую на лицо.

– Эй!.. – только и произносит она.

– Эге-гей, – отвечаю. – Сверху она не садится, блядь. Ни стыда ни совести.

Заворачиваюсь в полотенце и иду на выход.

– Ты – козёл! – кричит мне вслед Магда.

– Скажешь, тебе не понравилось?

– Пошёл ты!

– Так я и думал.

В предбаннике Животное и Овчар ходят по кругу, размахивая закрытыми пивными банками, словно палицами.

– Ты охуел так базарить!

– Да пошёл ты на хуй весь!

– Что стряслось? – спрашиваю.

– Он охуел! – восклицает Животное.

– Э, ты ебанутый что ли, базаришь? – возмущается Овчар.

– Тюлень, блядь, ёбаный, мразь, хуй нюхай!

– Да на хую я королева!

– Что, блядь? – переспрашиваю я. – Ты сказал: «На хую я королева»?

Парни начинают смеяться.

– Так из-за чего сыр-бор?

– Да говорю же, опизденел.

– Ты же говорил, что он охуел.

– Да мне похуй, ебать!

– Джентльмены, я не понимаю! Дайте конкретики или уходим.

Все помолчали. Конкретика не приходила, так что пришлось уйти нам.

Частный сектор, тёмная улица с высокими заборами. Южная ночь, корчась, гибнет в надвигающейся заре. Дым тлеющих кострищ, кучи мокрого песка, автомобильные покрышки, раскрашенные под гжель. Вместо птиц летают мусорные пакеты. Группа Blur у Овчара в смартфоне. Что-то во всём этом не так, но это не наша проблема. Мы курим и шагаем по щебню туда, где нас нет.

Когда я проспался, моё тяжелейшее похмелье усугубила весть о кончине Бенуа Мандельброта.