Цитаты из книги «Чемодан (сборник)»

Данчковский разбогател. Был награжден орденом «Знак почета». К этому времени его брата посмертно реабилитировали. Данчковский хорошо меня знал, поскольку больше года руководил нашим литературным объединением. И вот он появился в ресторане. Я, понизив голос, шепнул Елене Борисовне: – Обратите внимание – Данчковский, собственной персоной… Бешеный успех… Идет на Ленинскую премию… Данчковский направился в угол, подальше от музыкального автомата. Проходя мимо нас, он замедлил шаги. Я фамильярно приподнял бокал. Данчковский, не здороваясь, отчетливо выговорил: – Читал я твою юмореску в «Авроре». По-моему, говно…

Оборотень, – кричал Леонид, – золоторотец, пьяный гой! – Заткнись, жидовская морда! – отвечал Савелий.

Я сказал: – Проголосовать мы еще успеем. И тут Елена Борисовна произнесла совершенно неожиданную речь: – Я знаю, что эти выборы – сплошная профанация. Но что же я могу сделать? Я должна привести вас на избирательный участок. Иначе меня не отпустят домой. – Ясно, – говорю, – только будьте поосторожнее. Вас за такие разговоры не похвалят. – Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет Солженицына. – Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю…

Меня зачислили в бригаду камнерезов. Нас было трое. Бригадира звали Осип Лихачев. Его помощника и друга – Виктор Цыпин. Оба были мастерами своего дела и, разумеется, горькими пьяницами. При этом Лихачев выпивал ежедневно, а Цыпин страдал хроническими запоями. Что не мешало Лихачеву изредка запивать, а Цыпину опохмеляться при каждом удобном случае.

Весь этот мир куда-то пропал. И только ремень все еще цел

Давайте я расскажу. – Отставить, – прикрикнул майор, – сами хороши! – Ага, – сказал Чурилин, – вот… Желаю… это… поступить на курсы бульдозеристов. Майор повернулся к нему: – При чем тут курсы, мать вашу за ногу! Напился, понимаешь, друга искалечил, теперь о курсах мечтает!.. А в институт случайно не хотите поступить? Или в консерваторию?.. Чурилин еще раз заглянул в бумажку и мрачно произнес: – Чем мы хуже регулярной армии? Майор задохнулся от бешенства: – Сколько это будет продолжаться?! Ему идут навстречу – он свое! Ему говорят «рассказывай» – не хочет!.. – Да нечего тут рассказывать, – вскочил Чурилин, – подумаешь какая сага о Форсайтах!.. Рассказывай! Рассказывай! Чего же тут рассказывать?! Хули же ты мне, сука, плешь разъедаешь?! Могу ведь и тебя пощекотать!.. Майор схватился за кобуру. На скулах его выступили красные пятна. Он тяжело дышал. Затем овладел собой: – Суду все ясно. Собрание объявляю закрытым!

Он взял мой солдатский ремень. А свой повесил на кровать. – Тебе повезло, – говорит, – мой из натуральной кожи. И бляха с напайкой. Удар – и человек с копыт!

Я попытался лягнуть его ногой в мошонку. Чурилин слегка отступил и начал, фальшиво заламывая руки: – Серега, извини! Я был не прав… Раскаиваюсь… Искренне раскаиваюсь… Действовал в состоянии эффекта… – Аффекта, – поправил я. – Тем более… Чурилин осторожно шагнул в мою сторону: – Я пошутить хотел… Для смеха… У меня к тебе претензий нет… – Еще бы, – говорю. Что я мог ему сказать? Что можно сказать охраннику, который лосьон «Гигиена» употребляет только внутрь?.. Я спросил: – Что с нашим зеком? – Порядок. Он снова рехнулся. Все утро поет: «Широка страна моя родная». Завтра у него обследование. Пока что сидит в изоляторе.

А теперь представьте себе выразительную картинку. Впереди, рыдая, идет чекист. Дальше – ненормальный зек с пистолетом. И замыкает шествие ефрейтор с окровавленной повязкой на голове. А навстречу – военный патруль. «ГАЗ-61» с тремя автоматчиками и здоровенным волкодавом. Удивляюсь, как они не пристрелили моего зека. Вполне могли дать по нему очередь. Или натравить пса. Увидев машину, я потерял сознание. Отказали волевые центры. Да и жара наконец подействовала. Я только успел предупредить, что зек не виноват. А кто виноват – пусть разбираются сами. К тому же, падая, я сломал руку. Точнее, не сломал, а повредил. У меня обнаружилась трещина в предплечье. Я еще подумал – вот уж это совершенно лишнее. Последнее, что я запомнил, была собака. Сидя возле меня, она нервно зевала, раскрывая лиловую пасть… Над моей головой заработал репродуктор. Оттуда донеслось гудение, последовали легкие щелчки. Я вытащил штепсель, не дожидаясь торжественных звуков гимна. Мне вдруг припомнилось забытое детское ощущение. Я школьник, у меня температура. Мне разрешают пропустить занятия. Я жду врача. Он будет садиться на мою постель. Заглядывать мне в горло. Говорить: «Ну-с, молодой человек». Мама будет искать для него чистое полотенце. Я болен, счастлив, все меня жалеют. Я не должен мыться холодной водой…

Чурилин молча достал пистолет. Потом мы услышали: – Встать! Бригада из двух человек поступает в распоряжение конвоя! В случае необходимости конвой применяет оружие. Заключенный Холоденко, вперед! Ефрейтор Довлатов – за ним!.. Я продолжал успокаивать его: – Очнись. Приди в себя. А главное – спрячь пистолет. Зек удивился по-лагерному: – Что за шухер на бану?