Глава 3. Первый

Мы выбрали его вместе.

Это было частью моего плана. Моей иллюзии контроля. Мы сидели на диване — итальянская кожа, ручная работа, — и я держал телефон, как держат гранату с выдернутой чекой. Листали анкеты в этом скотском приложении, где люди ищут не любовь, не бога, не спасение души, а просто дыру. Чужую дыру, чтобы засунуть туда свой срам и забыться на пять минут. Лера привалилась ко мне, тёплая, домашняя, её голова лежала на моём плече, и мы обсуждали кандидатов, как обсуждают новую стиральную машину. «Этот слишком молод, сопляк». «У этого рожа уголовная, глазёнки бегают, наверняка сидел». «А этот ничего, смотри, какие у него руки».

Руки. Она сказала про руки. Я запомнил это, вбил себе в башку, как гвоздь. Потом, когда всё полетело в пропасть, я прокручивал этот момент снова и снова. Вот где всё началось. Не с члена. Не с рожи. Не с того, сколько он зарабатывает. С рук. С длинных, жилистых пальцев, которые она разглядела на сраном телефоне.

Его звали Олег. Тридцать два. Разведён, как половина страны. Архитектор. Писал в анкете: «Ищу новых ощущений, открыт экспериментам». Пиздёж, конечно. Все они ищут просто мокрую щель, но оборачивают это в красивые слова. У него были тёмные патлы, небритая рожа и эти самые руки. Руки человека, который не таскал мешки с цементом. Руки, которыми водят по бумаге карандашом. Лера пялилась на его фото дольше, чем на других. Я видел. Я всё видел в тот вечер. Мой мозг, привыкший просчитывать риски, работал как проклятый. Я сканировал её лицо, её дыхание, её пальцы, теребившие край моей рубашки за триста евро. Я искал признаки: страх, брезгливость, сомнение. И не находил. Она была спокойна, как удав перед кроликом. Любопытна. И уже мокрая. Я чувствовал это нутром.

— Он, — сказала она. — Берём этого.

Но я видел, как она колеблется. Как в её глазах мелькает тень — та самая Лера, прежняя, жена, мать, которая вот-вот скажет: «Нет, Игорь, это безумие, давай остановимся». И я испугался. Испугался, что она отступит. Что наш эксперимент закончится, не начавшись. Что мы снова вернёмся к нашему пресному, выдохшемуся браку, к сексу по субботам, к молчанию за ужином. К пятнам на потолке.

И тогда я вспомнил Антона. Вспомнил, что он говорил мне в бане, обливаясь потом и ухмыляясь своей сытой ухмылкой. Вспомнил его слова — точёные, как лезвия, рассчитанные на то, чтобы прорезать любые сомнения.

— Слушай, — сказал я, беря её за руку. Моя ладонь была липкой от пота. — Антон мне кое-что объяснил. Он со Светой уже два года так живёт. И знаешь что? Он говорит, что это высшая форма обладания.

Она подняла на меня глаза. В них было любопытство. И страх. И что-то ещё — то, что я тогда принял за надежду.

— Когда ты смотришь, как её трахает другой, — продолжал я, и голос мой был ровным, как на переговорах, когда я впаривал клиенту дерьмовые условия, — тебе сначала больно. Очень больно. Ты хочешь вскочить, ударить его, схватить её и увести. Но если ты перетерпишь — боль уходит. Остаётся только возбуждение. Дикое. Первобытное. Ты видишь её чужой — и от этого она становится ещё желаннее. Понимаешь? Ты смотришь на неё чужими глазами. Ты видишь не жену, не мать, не хозяйку. Ты видишь женщину. Которую хотят. Которую берут. Которая может принадлежать кому угодно, но возвращается к тебе. Разве это не высшая форма обладания?

Лера молчала. Её пальцы сжали мою руку. Я чувствовал, как пульсирует жилка на её запястье.

— Ты правда в это веришь? — спросила она тихо.

— Антон говорит, что их брак стал только крепче, — соврал я. Или не соврал. Я уже не помнил, что из его слов было правдой, а что я додумал сам. — Света трахается с другими, он трахается с другими. Но потом они возвращаются друг к другу. И секс после этого — просто космос. Он говорит, она расцвела. Проснулась. И он вместе с ней.

«Проснулась». Это слово ударило её. Я видел. Она сама сказала мне тогда, на кухне: «Разбуди меня, Игорь. Я засыпаю». И вот я — муж, режиссёр, бог — протягивал ей ключ от её собственной клетки. Отмычку к её желанию.

— Ты хочешь этого? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты проснулась, — сказал я. — Я хочу, чтобы мы проснулись. Вместе.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом взяла телефон, нашла анкету Олега и нажала «Написать».

— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем.

Я написал ему. Ответил через пять минут. Без соплей, без грязных намёков, коротко и по делу. Договорились на субботу. Отель на отшибе. Ничья земля. Я снял номер — чистый, безликий, с большой кроватью и креслом у окна. Кресло было важно. Я уже видел себя в нём. Режиссёр в своём сраном кресле. Повелитель грёбаных душ. Тот, кто дарит свободу и контролирует процесс.

Господи, какой же я был кретин.

---

Суббота навалилась быстро, как приговор. Егорку сплавили к тёще — пусть старуха нянчится. Лера весь день молчала. Ходила по квартире, трогала вещи, смотрела в окно на серый ноябрь. Я тоже молчал. Мы двигались, как два приговорённых к казни, которые ещё надеются на помилование. О чём она думала? Боялась, что будет больно? Или боялась, что понравится? Я не спрашивал. Я трусил. Трусил услышать правду. Трусил, что она скажет: «Я делаю это только ради тебя». Или, хуже: «Я делаю это, потому что ты меня уговорил».

Вечером мы приехали в отель. Олег уже торчал в лобби. Один в один как на фото. Спокойный, уверенный в себе ублюдок с этими самыми руками, которые она первыми разглядела на экране. Он пожал мне руку — крепко, глядя в глаза, как мужик мужику. Не отвёл взгляд. Потом повернулся к ней. Улыбнулся. И она улыбнулась в ответ. Я увидел, как её губы дрогнули, как порозовели щёки. Она не боялась. Она текла. Текла, как сука во время течки.

Мы поднялись в номер. Бежевые стены. Белые простыни. Плотные шторы, которые я задёрнул сразу, чтобы никто не подсмотрел. Бутылка вина, которую я заказал заранее. Я разлил по бокалам. Мы выпили. Молча. Алкоголь обжёг глотку, но не согрел. Внутри был холод. Ледяной, мерзкий холод ожидания.

— Ну что, — сказал этот Олег, ставя бокал. — Поехали?

Лера посмотрела на меня. Искала разрешения. Или прощания. Или подтверждения, что всё это — не зря. Что слова Антона, которые я ей пересказал, — правда. Что она проснётся. Что мы проснёмся.

Я кивнул. Как последний дурак, я кивнул. И она пошла к нему.

Вот так просто. Подошла. Встала. Подняла голову и уставилась ему в глаза. Он положил свои грёбаные руки ей на плечи. Те самые руки. И медленно повёл вниз, до запястий. Она вздрогнула. Я видел. Видел, как кожа покрылась мурашками. Видел, как соски встали колом под тонкой тряпкой её платья.

Я плюхнулся в кресло. Моё кресло. Мой трон идиота. Мой режиссёрский пульт, с которого я собирался дирижировать этим вонючим оркестром. В бокале ещё плескалось вино. Я глотнул. Оно отдавало металлом. Или это кровь во рту от напряжения? Кто разберёт.

Он расстегнул платье. Медленно. Пуговицу за пуговицей. Как разворачивают дорогую шлюху, за которую заплачено вперёд. Платье сползло на пол лужей тряпок. Она осталась в белье. Чёрное, кружевное. Я покупал ей это на годовщину. Она почти не носила его для меня. А для этого ублюдка — надела.

Он повёл ладонями по её телу. По плечам. По спине. По бёдрам. Пальцы скользнули под резинку трусиков, оттянули, отпустили с влажным шлепком. Она вздрогнула опять. Я смотрел и чувствовал, как внутри всё скручивается в жгут. Больно. Тошно. И... сладко. Господи прости, сладко.

Чужие руки на моей бабе. На теле, которое двенадцать лет знало только мои ладони, мой язык, мой член. Родинка над левой лопаткой — я целовал её каждое сраное утро. Шрам внизу живота — там резали, чтобы вытащить нашего пацана. Грудь, которая кормила его больше года, а теперь эти сиськи мял чужой мужик. Чужой рот втягивал сосок. Чужой язык скользил по животу, ниже, к этому шраму. И я знал, что чужой конец, который пока прятался в джинсах, скоро войдёт туда, где был только я.

Олег завалил её на кровать. Она легла на спину, раскинув руки, как на кресте. И смотрела в потолок. Не на него. Не на меня. В потолок. Лицо спокойное, отрешённое. Как будто душа вылетела и парила под этим белым, крашеным небом, пока тело делало своё грязное дело.

Он содрал с неё трусики. Швырнул на пол. Развёл ей ноги. Она не сопротивлялась. Лежала и ждала. Как ждут поезда. Как ждут смерти. Он расстегнул ширинку, спустил джинсы, и я увидел его прибор. Твёрдый. Крупный. С багровой, налитой кровью головкой. Без резинки. Он даже не подумал надеть резинку. Я заметил. Заметил и промолчал. Потому что в моём сценарии не было такой строчки. Я не предусмотрел, что этот ублюдок будет драть мою жену голым членом.

Он вошёл.

Я увидел, как её тело приняло его. Легко. Впустило в себя, как родного. Она была мокрая. Она была готова. Она хотела его. Не его самого, конечно. Хотела того, что он делал. Хотела новизны. Хотела грязи. Хотела, чтобы это был не я.

Он задвигался. Медленно сначала. Потом быстрее. Глубже. Кровать заскрипела, как старая телега. Её дыхание сбилось, стало частым, собачьим. Она всё ещё пялилась в потолок, но губы уже приоткрылись, а пальцы вцепились в простыню, сминая белую ткань. Я видел, как его член входит и выходит — влажный, блестящий от её соков. Видел, как её бёдра начинают подаваться навстречу. Видел, как она закусила губу, чтобы не заорать.

И она заорала. Нет, сначала застонала. Тихо, сквозь зубы. Потом громче. А потом — в голос. Она стонала под ним, и это были не те стоны, которые я слышал последние годы. Не вежливое «да, милый, ещё». Не дежурное «кончай уже». Это был вой. Вой самки, которую дерут так, как ей надо. Которую разбудили, мать вашу. Которую я разбудил. Своими руками. Своими словами. Словами Антона.

Я сидел в своём кресле, вцепившись в бокал, и смотрел. Внутри всё полыхало. Я хотел вскочить, врезать ему по роже, схватить её в охапку и утащить отсюда. Но я не мог. Потому что вместе с яростью, вместе с болью, вместе с унижением я чувствовал, как мой собственный член стоит колом, упираясь в ширинку. Моя жена с другим. Чужая. Грязная. И от этого — в сто раз желаннее. Как и говорил Антон.

Он кончил в неё. Я видел, как его тело напряглось, как он замер на секунду, издал хриплый, животный звук и выплеснулся внутрь. Без резинки. Прямо в мою жену. Он вышел, и я увидел, как его семя течёт из неё на простыню. Белое. Густое. Чужое. Внутри моей Леры. Там, где должен быть только я.

Он встал. Натянул джинсы. Кивнул мне, как будто мы с ним партнёры по бизнесу. И вышел. Даже не попрощался с ней. Просто вышел, оставив нас вдвоём. Меня, её и лужу чужой спермы на белой гостиничной простыне.

Лера лежала, раскинув ноги. Грудь вздымалась. На лбу блестел пот. Между ног всё сочилось. Она не вытиралась. Лежала и дышала. И на её лице было то самое выражение, которое я не видел уже сто лет. Сытость. Животная, глубокая сытость. Она нажралась.

Я подошёл. Сел на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом. Она повернула голову и посмотрела на меня. Глаза блестели.

— Ну как? — спросила она. Голос охрипший.

— Нормально, — выдавил я. — А тебе?

— Хорошо. — Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то новое. Что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось. Голод. Самый настоящий, первобытный голод. — Очень хорошо. Ты был прав. Я проснулась.

Я лёг рядом. Обнял её. Прижал к себе её потное, липкое, чужое тело. От неё несло сексом. Потом. Им. Его запах был на её коже, в её волосах, между её ног. Я вдыхал его и чувствовал, как мой член снова каменеет. Я хотел её. Дико. Бешено. Взять прямо сейчас, грязную, наполненную чужим, и залить своим, перебить запах, пометить заново. Но я не сделал этого. Просто лежал и гладил её по голове, как пса.

— Знаешь, — сказала она тихо, уткнувшись мне в плечо, — я боюсь.

— Чего?

— Что мне слишком понравится. И я не смогу остановиться.

Я заржал. Обнял её крепче, вдавливая в себя. Вспомнил Антона. Его слова: «Это высшая форма обладания. Она возвращается к тебе».

— Мы всегда можем остановиться, — сказал я. — Это просто эксперимент. Мы контролируем процесс.

Она промолчала. Теперь я знаю: она уже тогда всё поняла. Поняла, что контроль — это дерьмо. Что желание — не кран на кухне. Что если открыть эту вонючую дверь, её может вынести к чертям собачьим вместе с петлями.

Но я не услышал. Я был слишком занят собой. Своим стояком. Своим экспериментом. Своей иллюзией, что я — бог. Своими словами, которые я украл у Антона и выдал за свои.

Мы лежали в гостиничном номере, на простыне с чужим пятном, и я думал, что всё идёт по плану. Что я — режиссёр. Что я — хозяин. Что Антон был прав.

Господи, какой же я был дурак.