Глава 2. Антон

Антон был моим партнёром. Не в том дерьмовом смысле, что показывают в сериалах для домохозяек — с трупами, кейсами налички и пальбой из пистолетов. Нет. Мы просто вместе владели консалтинговой конторой. Стригли бабло с чужих бизнесов. Резали живое мясо компаний, кромсали штатные расписания, выбрасывали людей на улицу, как ненужный хлам, а потом рисовали красивые графики в PowerPoint и продавали эту туфту за бешеные деньги. Мы были хороши в этом. Чертовски хороши. У нас были тачки, от которых текли слюни у соседей. Часы, стоившие как квартира где-нибудь в Мухосранске. И привычки. Дорогие, въедливые привычки, от которых не избавишься, даже если захочешь.

Одной из таких привычек была баня. Раз в месяц, когда мы обдирали очередного жирного клиента до костей, мы ехали в одно и то же место. Старый, вонючий, ещё советский банный комплекс на отшибе. Там не было никаких этих ваших спа с ароматическими свечками и массажем от тайских шлюх. Там был пар — до хруста в лёгких. Там был веник — до кровавых полос на спине. Там была ледяная купель, в которую ты нырял после парилки и орал благим матом, как резаный поросёнок. Там можно было забыть, что ты — «уважаемый Игорь Валерьевич, топ-менеджер с грёбаным стратегическим мышлением». Там ты был просто мужиком. Голым. Потным. Живым.

В тот вечер мы парились вдвоём. Сделка была жирная, как боров перед забоем. Крупный ритейлер, которому мы помогли «оптимизировать издержки», то есть выкинули на мороз триста рыл. Триста семей, которые теперь будут жрать макароны и ненавидеть нас до гроба. А мы сидели, довольные, как два нажравшихся кота, и нам было насрать. Бизнес есть бизнес. Либо ты жрёшь, либо жрут тебя.

После третьего захода в это пекло мы выползли в предбанник. Завернулись в простыни, мокрые от пота, и Антон достал бутылку. Виски. Односолодовый. Из Шотландии, мать его. Пахло дымом, торфом, мужским телом и чем-то ещё — тем особым запахом больших денег, который обещает не счастье, а забвение. Временное, вонючее, но забвение.

— Как Лера? — спросил Антон, разливая по второй. Его волосатая лапа сжимала стакан, и я смотрел на эту лапу и думал: вот она, рука, которая подписывает смертные приговоры фирмам, а сейчас аккуратно, как младенца, держит хрусталь.

— Нормально, — буркнул я. — А твоя?

— О, — он ухмыльнулся. И в этой ухмылке было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось. Что-то сытое. Довольное. Неприличное, как отрыжка после хорошего ужина. — Моя — огонь.

Я хмыкнул. Я знал его Свету. Эффектная блондинка с сиськами, которые стоили дороже моей первой машины. Лицо вечно недовольное, будто она нюхает говно, даже когда нюхает французские духи за пятьсот евро. На корпоративах она смотрела на Антона так, словно делала ему величайшее одолжение, просто находясь с ним в одной комнате. А тут — «огонь». Что за херня?

— Что значит «огонь»? — спросил я, отхлёбывая виски. Жидкость обожгла глотку, провалилась в желудок и растеклась там тёплой, приятной гнилью.

Антон откинулся на спинку скамьи. Прикрыл глаза. Улыбнулся той самой улыбкой сытого кобеля, который только что покрыл лучшую суку в округе.

— Ты когда-нибудь видел свою жену с другим мужиком?

Я поперхнулся. Виски пошло не в то горло, в глазах защипало. Я закашлялся, как последний алкаш, и уставился на него.

— В каком смысле?

— В прямом, Игорь. В самом что ни на есть прямом. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. Серьёзно. Без тени шутки. — Когда чужой козёл имеет твою бабу. Прямо у тебя на глазах. А ты сидишь в кресле, цедишь вискарь и смотришь. Или участвуешь. Или просто знаешь, что это происходит там, за дверью, и ждёшь. И когда она приходит домой — вся пропахшая чужим потом, чужой спермой, чужим желанием, — ты берёшь её. И это... — он замолчал, подбирая слово, как выбирают оружие, — это как в первый раз. Только лучше. В сто раз лучше. Потому что ты смотришь на неё чужими глазами. Ты видишь не жену. Не хозяйку твоей чёртовой квартиры. Ты видишь самку. Которую хотят другие самцы. Которую имеют. Которая может раздвинуть ноги перед кем угодно, но возвращается. К тебе. Понимаешь, о чём я?

Я молчал. Виски вдруг перестало быть просто пойлом. Оно стало катализатором для мыслей, которые я гнал от себя все эти недели. С того самого вечера, когда Лера сказала своё проклятое: «Разбуди меня».

— Это что, свинг? — выдавил я наконец.

— Свинг, обмен, куколд, групповуха — да называй как хочешь, мать твою! — Антон махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Слова — это для ссыкунов. Для тех, кто боится называть вещи своими именами. А суть простая, Игорь. Ты даёшь своей бабе волю. И она расцветает. Она просыпается. И ты вместе с ней.

Просыпается. Вот оно. То самое слово. Лера сказала его тогда, на кухне. «Я засыпаю. Разбуди меня». И вот этот жирный, довольный котяра сидит передо мной и предлагает мне ключ. Отмычку к её пизде. К нашей, мать её, страсти.

— И давно вы?.. — я кивнул, не договаривая. В горле пересохло, хотя виски лилось рекой.

— Два года. — Антон снова разлил. Рука у него не дрожала. У него вообще ничего не дрожало, у этого ублюдка. — Начинали с малого. Просто трёп в постели. Она мне шепчет на ухо, как её дерёт какой-нибудь вымышленный хрен с горы, а я слушаю и кончаю так, что искры из глаз. Как пацан. Как в первый раз. Потом пошли в клуб. Просто посмотреть. Глазками. Потом — в одной комнате с другой парой. Мягкий обмен. А потом... — он усмехнулся, и в этой усмешке была вся его суть — сытого, уверенного в себе хищника. — Сейчас у нас свой круг. Закрытый. Только свои. Проверенные люди. Никакой швали с улицы. Никакого риска. Всё под контролем.

Под контролем. Это слово ударило меня, как обухом по голове. Я всю жизнь всё контролировал. Бизнес. Деньги. Подчинённых. Риски. Своё будущее. Почему бы не контролировать и это? Почему бы не взять под уздцы желание собственной жены? Направить его в нужное русло. Как реку. Как бизнес-процесс.

— И тебе не больно? — спросил я тихо. — Смотреть, как её... ну... как другой?

Антон посмотрел на меня. Долго. Так смотрят на новобранца, который задаёт правильные вопросы, но ещё не нюхал пороха.

— Больно, — сказал он. — В первый раз — пиздец как больно. Ты сидишь и видишь, как чужой, волосатый, потный ублюдок вставляет свой прибор в твою женщину. В ту, которую ты любишь. Которой клялся в верности. Внутри всё переворачивается, кишки скручивает в узел. Хочется вскочить, разбить ему рожу в кровь, схватить её в охапку и утащить отсюда на хер. Но ты не делаешь этого. Ты сидишь. Смотришь. И знаешь что? — Он подался вперёд, и я увидел в его глазах что-то тёмное. Глубинное. Звериное. — Через минуту боль уходит. Растворяется. Остаётся только стояк. Дикий, каменный стояк, какого у тебя не было с восемнадцати лет. Ты видишь, как она стонет под ним. Как выгибается. Как кончает. И ты вдруг понимаешь: она — твоя. Не потому, что в паспорте штамп, а потому, что она выбрала тебя. Из всех этих козлов, которые могут её выебать, она возвращается в твою постель. К тебе. Разве это не высшая форма власти? Не высшая форма обладания?

Я молчал. В голове крутились его слова, мешаясь с винными парами и банным жаром. Высшая форма обладания. Владеть женщиной, которую хотят все. Быть не просто мужем — быть богом. Вершителем. Тем, кто разрешает. Кто контролирует. К кому она приползает, липкая от чужого семени, и отдаётся с такой страстью, какой ты не видел никогда.

— А Света? — спросил я. — Она с другими тоже?

— А то! — Антон хохотнул. — Это честная игра. Она трахается с теми, кого выбирает сама. Я — с теми, кого выбираю. Иногда вместе. Иногда порознь. Но финал один: мы возвращаемся друг к другу. И секс после этого... — он закатил глаза, изображая неземное блаженство, — это просто космос, Игорь. Ты не представляешь, как заводит, когда твоя собственная жена, лёжа в твоей постели, рассказывает тебе в подробностях, как её драл какой-то мужик. Что он делал. Как она стонала. Куда он слил в неё. Ты слушаешь этот грёбаный аудиоспектакль, и у тебя член стоит так, что можно вешать пальто.

Он заржал, довольный собой, и допил виски одним глотком. Я смотрел на него. Вот он — успешный самец. Бизнес, бабло, семья. И секс — не пресная обязанность, не «давай по-быстрому, пока пацан не проснулся», а настоящая охота. Дикая. Опасная. Живая.

— Попробуй, — сказал Антон, вставая. Простыня сползла, обнажив его волосатое пузо и дряблые сиськи. Но он стоял уверенно, как гладиатор. — Не обязательно сразу в клуб. Просто поговори с Леркой. Предложи пофантазировать. Расскажи, как представляешь её с другим. Посмотри на реакцию. Вдруг ей зайдёт?

Он хлопнул меня по плечу своей лапищей и пошёл обратно в парилку. Дверь хлопнула, выпустив облако горячего, влажного воздуха. Я остался один. Сидел. Допивал виски. И в голове уже крутились картинки. Мутные, как старое порно на видеокассете. Лера. Чужие руки. Чужие губы на её шее. Чужой член — в её рту. В её пизде. А я сижу в кресле. Смотрю. Контролирую. Режиссирую этот грёбаный спектакль.

Господи, какой же я был кретин.

Я не знал тогда, что контроль — это самая большая иллюзия в мире. Что желание — это не вода в кране, которую можно открыть и закрыть по желанию. Что если ты открываешь эту дверь, её может вынести с петель. Что моя жена, которую я так хотел разбудить, проснётся — да так, что уйдёт от меня в закат с пятью жеребцами и порнорежиссёром по имени Марк.

Но это всё потом.

А пока я сидел в вонючем предбаннике, цедил дорогой виски, и в моей тупой башке уже вызревал план. Гениальный план по спасению нашего дерьмового брака. Эксперимент, который должен был вернуть нам страсть. Вернуть нам жизнь.

Эксперимент, который сожрал всё.