Глава 4. Второй, третий, четвёртый

После первого раза всё поехало. Не сразу. Сначала я думал — эксперимент закончен. Неделя, другая. Я, как последний кретин, надеялся, что мы вернёмся в нашу тёплую, пресную лужу. К сексу по субботам. К молчанию за ужином.

Ошибался.

Лера изменилась. Снаружи — та же баба. Те же волосы, та же задница. Но внутри что-то проснулось. Та тварь, что дремала двенадцать лет, вылезла наружу и жрала. Всё подряд. Члены. Пальцы. Языки. Взгляды чужих мужиков в метро.

Она стала другой в койке. Даже когда мы были одни. Больше не лежала бревном. Вертелась, стонала, смотрела мне в зрачки и шипела такое, от чего у меня плавился мозг:

— Выеби меня, как он выебал.

— Возьми сзади, как шлюху с трассы.

— Представь, что ты не ты. Что ты просто мужик с улицы.

Я слушал это дерьмо и спускал с воем, с дрожью, с искрами из глаз. Мы трахались каждый день. Ждали, пока пацан уложится. Запирали дверь спальни. Рвали одежду. Я входил в неё, а она уже была мокрая — не от меня, от мыслей о них. Я знал это. Чувствовал. И спускал ещё сильнее.

Но ей было мало.

Через две недели она сказала:

— Я нашла ещё одного.

Я сидел на кухне, хлебал остывший кофе. Поднял голову. Она стояла в дверях — в моей старой футболке, волосы дыбом, глаза спокойные, как у акулы.

— Кирилл. Двадцать пять. Би.

Би. Это слово застряло у меня в башке, как гвоздь. Ему всё равно, кого трахать. Бабу, мужика, дырку в заборе. Молодая, наглая, ненасытная машина.

— Когда? — спросил я. Голос был ровным — слишком ровным.

— Завтра. Я номер сняла.

Я хотел сказать «нет». Хотел сказать «хватит». Но член уже напрягся, и я промолчал. Потому что врать себе я разучился. Мне нужно было это видеть. Мне нужно было это чувствовать. И она знала.

---

Гостиница на окраине. Бежевые стены — на одной след от подошвы, на другой чьё-то давнее пятно. Ковролин пружинит под ногами, каждый шаг оставляет след. Пахнет хлоркой — и под ней сладкая, приторная вонь чужого пота, чужой смазки, которую не выветрить никакой уборкой.

— Уютненько, — сказал я. Лера не ответила. Она поправляла бельё перед зеркалом. Красное, кружевное. Я его не видел. Купила сама. Для него.

— Ты чего? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Ничего. Смотрю.

— Ревнуешь?

Я усмехнулся. Ревность? Нет. Ревность — это когда боишься потерять. А я уже потерял. Я просто наблюдал, как тонет то, что когда-то было моим. И не мог оторваться.

— Не ревную, — сказал я. — Смотрю, и всё.

Она пожала плечами и отвернулась к окну.

Кирилл пришёл ровно в восемь. Поджарый. Наглая ухмылка. Пожал руку — крепко, сухо, глядя в глаза. Оценивал. Лера вышла из ванной. Он даже не поздоровался. Просто смотрел на неё как на еду. Член натянул джинсы ещё до того, как она подошла.

Они не стали говорить. Зачем? Всё и так ясно.

Он прижал её к стене — той самой, с чьим-то пятном. Задрал платье, спустил трусики. Она упёрлась ладонями в стену, выгнула спину. Я сидел в дерматиновом кресле — дешёвом, с торчащей пружиной, которая впивалась в задницу. Сидел ровно, руки на коленях, как на собеседовании. А внутри всё дрожало.

Он взял её одним движением — резко, по-хозяйски. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. А потом застонала. Низко. Утробно.

Он вколачивался, как отбойный молоток. Его задница — поджарая, спортивная — сжималась и разжималась при каждом толчке. Я смотрел и чувствовал, как член упирается в ширинку. Ныл. Требовал выхода. Но я не мог даже пошевелиться — боялся, что они увидят мой стояк и поймут: мне это нравится. Мне, сука, это нравилось.

— Нравится смотреть? — спросил Кирилл, не сбавляя ритма.

— Что?

— Спрашиваю — нравится? Или завидуешь?

Я не ответил. А что я мог сказать? «Да, нравится»? «Нет, хочу тебя убить»? И то и другое было правдой. И то и другое было ложью.

Лера повернула голову ко мне — мутно, пьяно, с прикушенной губой.

— Игорь... подойди.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты был ближе.

Я встал. Не помню зачем. Ноги сами подняли. Подошёл к кровати — встал так близко, что мог коснуться её спины. Она не смотрела на меня. Она смотрела на него. На его член, который входил в неё и выходил — блестящий, мокрый.

— Поцелуй меня, — сказала она хрипло. — Пока он...

Я наклонился. Её губы были горячие, солёные от пота. Она дышала мне в рот, и каждый выдох был стоном. Я чувствовал его — его запах, его ритм, его присутствие за моей спиной. Мой член давил на ширинку так, что казалось — сейчас порвёт ткань.

— А теперь иди обратно, — прошептала она. — Садись. Смотри.

Я вернулся в кресло. Пружина снова впилась в задницу. Я сидел и смотрел, как чужой мужик трахает мою жену. И не понимал, что я чувствую. Боль? Да. Унижение? Да. Возбуждение? Блядь, да. Всё вместе. Одновременно. Так, что голова шла кругом.

Потом Кирилл повернул ко мне потную морду:

— Слушай, хозяин, а давай я тебя в жопу выебу? Пока твоя жена у тебя же отсосёт. Семейный подряд. Все при деле.

Я замер. Лера тоже замерла под ним — только на секунду. А потом снова задвигалась. Даже быстрее.

— Игорь, — прошептала она. — Иди сюда... я хочу... чтобы ты смотрел мне в глаза... пока я беру у тебя в рот... а он...

— Заткнись, — сказал я. Голос был чужим. Деревянным. — Заткнись, Лера.

Она замолчала. Но не потому, что испугалась. А потому, что услышала в моём голосе то, что хотела услышать. Боль. Ярость. Слабость. Всё вместе.

— Нет, — сказал я тихо. — Я пас.

Кирилл пожал плечами:

— Как знаешь, хозяин. Теряешь шоу.

И продолжил долбить.

Игорю показалось, что это даже не человек. Голожопая горила с рыком засадила в неё, сотрясаясь всем телом. Запрокинула башку и заорала матом — неистово, с кабаньим надрывом. Кончила с судорогой, с тряской. Семя потекло на простыню. Белое, густое, на казённом белье. Потом села на край кровати, потянулась за сигаретами. А потом Игорь моргнул — и снова увидел обычного парня Кирилла, усталого, курящего у окна.