Глава 4

Зато Арсений никогда не поднимал руку. Не хватал меня сильно за запястья, не оставлял синяков, похожих на отпечатки пальцев. Мог кричать — голос его в такие моменты превращался в металлический гул, от которого сжимались виски, — возмущаться, швыряя слова как камни, шантажировать. Но никогда не бил. И даже в постели, когда игнорировал моё нежелание, проталкиваясь сквозь моё безмолвное сопротивление, он всё равно старался не причинять боли. Словно боль была той чертой, которую он не переходил. Это было его правило. Его личный моральный ориентир в пространстве, где все остальные границы давно стёрлись.

Ева так и не сходила в душ. Мы просто зашли в туалет на первом этаже чтобы умыться холодной водой. Вода обжигала ледяными иглами разгорячённое лицо, и я вглядывалась в своё отражение, размытое влагой, пытаясь понять, кто смотрит на меня из зеркала. Нужно было, чтобы не было видно красных глаз — припухших век, сосудистой сеточки на белках, предательской влажности, которая выдавала всё.

— Анют, я тебя люблю, ты веришь, что я не хотела? — Ева обняла меня в уборной. Довольно просторной, с мраморной раковиной — холодной под пальцами, гладкой, скользкой от капель — и зеркалом в полстены, которое множило наши фигуры, превращая объятие в бесконечное отражение отчаяния. Её голос дрожал.

— Конечно верю. Я всё видела, — подтвердила я, обнимая её в ответ, чувствуя, как мои руки сами собой крепче сжимают её плечи, словно пытаясь удержать от падения. — Я тоже тебя люблю.

Мы стояли так, прижавшись друг к другу — я ощущала тепло её тела сквозь тонкую ткань моего домашнего костюма, запах её волос с едва уловимым ароматом жасминового шампуня, — и я чувствовала, как дрожат её плечи. Как бьётся её сердце — быстро, испуганно, я слышала этот частый стук у себя под ухом, когда прижималась сильнее. И моё билось так же — в унисон, в одном ритме страха и беспомощности.

Мы пошли в зал, как предложил Арсений. Зачем? Потому что иначе он бы что-то выкинул, добиваясь подчинения. Я знала это точно — видела десятки раз, как работает его система давления: сначала просьба, потом требование, потом угроза, потом действие. Он всегда так делал — давил до упора, методично, терпеливо, неотступно, пока не добивался своего. Сопротивление только разжигало в нём азарт, превращало процесс в игру, где он всегда был победителем.

— Сеня, ты сделал Еве больно, — тихо сказала я, когда мы уже все по очереди немного затянулись мятным дымом. Кальян булькал монотонно, заполняя тишину, в воздухе расплывались белёсые облака, пахло свежестью и сладостью одновременно. Во рту оставался привкус мяты и чего-то горького.

— Что? — на лице появилась неприятная озабоченность, брови резко сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, — Ева, это правда? — обратился он к сестре.

— Да, — она опустила голову, взгляд упал вниз, на собственные руки, — немного.

— Хорошо, хорошо, я в следующий раз обязательно буду использовать любрикант, — быстро проговорил мой муж, как будто секс с моей сестрой — это какое-то уже решённое дело, пункт в расписании, задача в списке дел. И вообще даже ничего такого не происходит — всё нормально! Всё по плану! По ЕГО плану! Его голос звучал деловито, почти обыденно, словно он обсуждал покупку продуктов или выбор маршрута на выходные.

— Я тебе не мешаю? — вырвалось у меня. Слова вылетели сами, прежде чем я успела их остановить, и повисли в воздухе — острые, колючие, обнажающие всю абсурдность ситуации. Вот так при жене говорить о том, что у него обязательно ещё раз (и не раз) будет это с моей сестрой…

— Анюта, ты что, с ума сошла? — тут же отреагировал он. — Ты моя жена. Это не обсуждается. Мы сейчас говорим о том, что Евочка может родить нам ребёночка, который будет считаться твоим, Аня, — совершенно честно не понимая моего вопроса, разъяснил он нам! В его голосе звучала уверенность человека, который видит картину целиком и не понимает, почему другие не видят очевидного.

Мы переглянулись с сестрой. У неё в глазах был испуг — зрачки расширены, взгляд мечется, не находя точки опоры, — и недоумение. Я видела, как она пытается осмыслить услышанное, как губы беззвучно шевелятся, подбирая слова, которых нет.

— А ты Еву вообще о чём-то спросил? — подняв тон, выпалила я. Голос прозвучал резче, чем я хотела, с металлическими нотками, которые сама себе не узнала.

— А Евочка не против, да? — улыбаясь, обратился мой муж к сестре. Улыбка широкая, обаятельная, та самая, которой он очаровывал партнёров на переговорах. Белые ровные зубы, лёгкие морщинки у глаз — всё располагало к доверию.

Она смотрела на него широко открытыми глазами, не в силах ничего сказать. Рот приоткрылся, но звука не последовало.

— Ну вот, я же говорил, Евочка всё понимает, она на нашей стороне, мы же семья! — заключил Арсений, победоносно смотря на нас обеих. В глазах блестело торжество, уголки губ приподнялись ещё выше. Он откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу, — поза победителя, хозяина положения.

Вот, оказывается, что означает такое широкое понимание «семья»… А я-то и не знала! Слово, которое для большинства означало защиту, тепло, безопасность, для него превратилось в универсальный ключ, открывающий любые двери.

Далее Арсений стал рассуждать о том… Как это всё может быть. Он говорил спокойно, размеренно, словно проводил презентацию бизнес-плана. Жесты плавные, уверенные, каждое движение выверено. Он рисовал картину будущего широкими мазками, не обращая внимания на наши лица.

— Девочки, всё очень просто. Первые месяцы всё равно ничего не будет заметно, а потом, как только животик начнёт быть виден, вы обе поедете в Италию, я уже присматриваю дом. — Он говорил так, словно планировал отпуск, а не беременность моей сестры. — Я всем буду говорить, что моя жена Аня беременна. И поэтому лучше ей вынашивать ребёночка в средиземноморском мягком климате. Я буду к вам постоянно приезжать. А Глеб, я уверен, будет в восторге от моря, — выдал он нам свой, оказывается, уже созревший, полный план.