Глава 5.

В его словах не было ни тени сомнения. Каждая фраза — утверждение, факт, данность. Будущее время глаголов звучало как настоящее.

— У меня уже есть ребёнок, — неуверенно попыталась возразить Ева. Голос дрогнул, слова вышли тихие, почти извиняющиеся.

— Евочка, ну что тебе сложно? Ты же уже рожала, всё же хорошо было, да? — таким мягким голосом, как будто он говорит с ребёнком, который боится зубного врача, уточнил чисто мой муж. Интонации обволакивающие, успокаивающие, в них звучала забота — показная, но убедительная.

— Это… это… не так просто! — чуть повысив голос, воскликнула сестра. В этом восклицании прорвалось что-то — отчаяние, попытка сопротивления, слабая, но настоящая.

— Я тебя уверяю, ты даже не заметишь, вы так отлично будете проводить время, что ты вообще не заметишь, что беременна. Знаешь, какой отличный в Милане шоппинг? Да у вас там и Ницца, и Монако, и Венеция — всё под боком, — стал перечислять мой муж различные «плюшки» нашего времяпрепровождения в Европе. Он рисовал картину роскошной жизни яркими красками, словно живописец, создающий полотно мечты.

Ева смотрела на него широко открытыми глазами. На самом деле она, получается, сейчас попала в какую-то сказку — из съёмной в дом, где у её сына будет даже собственная детская площадка! А теперь ещё она будет жить на юге Европы в самой лучшей её части! Контраст был слишком огромным, слишком соблазнительным, чтобы сразу отказаться.

Согласитесь — возразить очень сложно. Когда тебе предлагают рай в обмен на… На что? На девять месяцев? На тело? На себя?

И сейчас, кажется, уже никто не сомневался, что Ева обязательно забеременеет от моего мужа. Ну да — он же так решил, значит, так будет! Его планы всегда сбывались. Всегда. Я не помнила случая, чтобы он чего-то хотел и не получил.

Перед тем как разойтись по спальням, Сеня притянул сестру к себе — движение быстрое, уверенное, рука легла на её талию, притягивая ближе, — и поцеловал её в щёку. Губы коснулись кожи мягко, почти нежно, задержались на мгновение дольше, чем нужно для простого прощального жеста.

— Спокойной ночи, котёнок, — ласково сказал он ей. Голос бархатный, тёплый, в нём звучала интимность, которая заставила меня сжаться внутри.

— Спокойной ночи, — тихо ответила она и поспешно ушла в отведённую ей спальню. Шаги быстрые, почти бегущие, я слышала, как тихо закрылась дверь.

Мы лежали в кровати, он настоял, чтобы я, как часто делала, легла к нему на грудь. Под щекой я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань пижамы, слышала размеренное биение сердца — спокойное, ровное, без малейшего волнения. Мягко перебирал мои волосы — пальцы скользили от корней к кончикам, снова и снова, монотонно, убаюкивающе.

— Анют, ты счастлива? У нас будет ребёночек, — совершенно счастливым тоном спросил он меня. В голосе звучало упоение, радостное предвкушение, словно он только что получил желанный подарок.

Счастлива ли я? Какой странный вопрос… Слово «счастье» звучало сейчас как что-то из другого мира, из другой жизни, которой больше не существует.

Я молчала. Не находила слов. Да и были ли они нужны? Что я могла сказать?

— Ну да, я понимаю, это слишком неожиданно всё сейчас для тебя. Но ты скоро поймёшь, что я прав, — заверил он меня. Рука продолжала поглаживать волосы, голос звучал уверенно, утешающе, как голос отца, объясняющего ребёнку, что горькое лекарство — это для его же блага.

Я молчала. Слов не было. Эмоции захлёстывали — волнами, одна за другой, я чувствовала, как они накатывают, захлёбывают, уносят куда-то вглубь. Я просто не могла говорить. Горло сжалось так, что глотать стало больно.

Утром у меня не было сил встать с кровати. Когда я спустилась вниз, — держась за перила, потому что ноги подкашивались, — Арсений уже сидел с Евой за столом, завтракал и весело рассказывал ей какие-то рабочие байки.

Он любил говорить о работе. Он жил своей работой. Своим делом. Глаза загорались, когда речь заходила о новых проектах, о сделках, о победах над конкурентами. Ева вежливо улыбалась и кивала.

У нас была женщина пятидесяти шести лет, которая готовила. Арсений требовал, чтобы, как только она всё приготовит, она тут же уходила в отдельный домик, соединённый с основным переходом. Светлана.

Я приготовила себе кофе — вдыхала горький, насыщенный аромат, обжигала губы о край чашки — и присела к ним за стол. Керамическая поверхность была прохладной под ладонями.

— Анют, ты что — ничего не хочешь? — обратился он ко мне. В голосе прозвучала лёгкая озабоченность, брови приподнялись.

— Сейчас нет, пока нет аппетита, — честно призналась я. Ева посмотрела на меня обеспокоенно — глаза встретились, и в них я прочла вопрос, на который не было ответа.

Глебушка ещё спал. Детский сон — глубокий, безмятежный, не знающий тревог взрослого мира.

— Всё, девочки, я побежал, — Арсений встал из-за стола, отодвинув стул с лёгким скрежетом по полу, подошёл ко мне, легко коснулся губ — быстрый, почти формальный поцелуй, привычный ритуал, — и ушёл на работу. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как завёлся двигатель машины, как звук постепенно растворился в утренней тишине.

— Ань… Анют… я не знаю… я не знаю, что мне делать, — тихо, виноватым тоном, сказала она.

— Ева, не надо чувствовать себя виноватой, ты здесь ни при чём, — ответила я безучастным тоном. Слова звучали механически, словно я их заучила наизусть. Внутри была пустота — выжженная, холодная, как после пожара.

Она подошла ко мне — шаги неуверенные, осторожные, как у оленя, почуявшего опасность.

— Прости, сестрёнка, я сделаю, как ты скажешь, — она прижалась ко мне доверчиво. Тепло её тела, запах её кожи, дрожь в плечах — всё это было реальным, осязаемым, и от этого ещё больнее.

— Ева, я не знаю, что сказать, просто Арсений всегда добивается всего, чего хочет, — вздохнула я. Выдох вышел тяжёлым, протяжным, унося с собой остатки надежды на свободный выбор.