Глава 8

Я стояла перед открытым холодильником, и свет изнутри мягко освещал мое лицо. В глазах отражались ровные ряды продуктов — овощи в прозрачных контейнерах, аккуратно завернутые сыры, свежая зелень в пакетиках. У Леши было довольно много продуктов в холодильнике. Намного больше, чем я ожидала увидеть у парня. Прохладный воздух обдувал разгоряченное лицо, и я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает.

Он сам готовит?

Очень похоже было на это. Продукты лежали не хаотично, как обычно бывает у холостяков, которых я видела в гостях у однокурсниц, а организованно, словно человек точно знал, где что находится. Я провела пальцами по гладкой поверхности контейнера с помидорами — они были упругими, спелыми, с глянцевой кожицей.

Бабушка всегда делала яичницу с помидорками. Я закрыла глаза и на мгновение вернулась в ту маленькую кухню с выцветшими обоями в цветочек, где пахло укропом и свежим хлебом, где слышался треск масла на сковородке и бабушкин негромкий напев. Это было так давно, когда я еще была маленькой, когда мир казался безопасным и понятным. Это всегда получалось очень вкусно.

Поэтому я решила сделать так же.

Мои руки двигались почти автоматически. Я достала яйца — они были тяжелыми и прохладными в ладони, скорлупа шершавая под подушечками пальцев. Разбила их о край сковороды — услышала знакомый хруст, увидела, как желтки, яркие, как маленькие солнца, соскользнули на разогретую поверхность. Масло зашипело, заговорило, наполняя кухню уютным звуком домашней готовки. Запах жареных яиц смешался с ароматом свежих помидоров, которые я быстро нарезала — нож легко входил в упругую мякоть, и сок стекал на разделочную доску, оставляя влажные дорожки.

Я чувствовала, как мое тело постепенно расслабляется в этом простом, знакомом ритме. Руки знали, что делать. Быстренько нарезала салат — хрустящие листья, белоснежная фета, которая крошилась под ножом, капельки оливкового масла, блестящие на зелени. Хлебушек у него тоже был почти свежий — французский багет с хрустящей корочкой. Я погладила его пальцами, почувствовала эту неровную, чуть шершавую поверхность. Нарезала на ломтики, поджарила в тостере. Слышала, как внутри потрескивает хлеб, темнея и покрываясь золотистыми пятнами. Достала, и хлеб был горячим в руках, обжигающим кончики пальцев. Намазала мягким сыром — он плавно размазывался, оставляя кремовый белый слой на теплой поверхности.

Я отступила на шаг и посмотрела на результат своей работы. Две тарелки стояли на столе рядом, как пара. Яичница с румяными краями и яркими кусочками помидоров, салат с белыми кубиками феты, тосты, которые еще источали тепло.

Мне кажется, получилось вкусно.

Из комнаты доносился приглушенный голос Леши. Я слышала, что он говорит с кем-то по телефону, но слова терялись за закрытой дверью, превращаясь в неразборчивый гул. Интонации то поднимались, то опускались. Я напрягла слух, пытаясь уловить хоть что-то, но не разобрала ни с кем он говорит, ни о чем. В груди кольнуло тревогой — может, обо мне? Может, он кому-то рассказывает? Я прикусила губу, чувствуя, как снова начинает сжиматься что-то внутри.

Дверь открылась, и в кухню вошел Леша.

— Надюша, какая красота! — его голос был теплым, искренним, в нем звучала настоящая радость. Он остановился в дверном проеме, и я видела, как его глаза расширились от удивления. — Какая ты у меня умница!

Он подошел ближе, и я почувствовала легкое дуновение его одеколона — свежего, с морскими нотками. Его взгляд скользнул по тарелкам, и на лице появилась та самая улыбка — широкая, открытая, от которой у меня становилось тепло внутри и одновременно неловко.

— Я тогда беру на себя кофе! — тут же предложил он, и в его голосе звучал детский восторг. — У меня даже турка есть, представляешь? Хочешь греческий?

Он уже двигался к шкафчику, доставал медную турку — она блестела в свете, переливалась. Я видела, как ловко его длинные пальцы держат ручку, как он открывает банку с кофе, и густой, насыщенный аромат молотых зерен мгновенно наполняет кухню.

— Хочу, — я почувствовала, как краска заливает мои щеки, как жар поднимается от шеи к лицу.

Я смутилась. Внутри свернулось что-то непонятное — приятное и тревожное одновременно. Как-то за мной обычно не ухаживал никто, кроме бабушки в далеком детстве. А сейчас вот этот парень, который мог бы быть с кем угодно, суетится для меня на кухне, варит кофе, улыбается так, словно я сделала что-то невероятное.

— Так остынет... — неуверенно сказала я, глядя на тарелки с яичницей. Уже видела, как от них перестает идти пар. Подумала, что пока он стоит у плиты, все остынет, и эта мысль почему-то показалась важной. Мне вдруг захотелось, чтобы все было идеально.

— Не успеет, не волнуйся, — Леша обернулся, и я увидела его улыбку — успокаивающую, уверенную. — Я уже ставлю и сажусь.

Он действительно быстро поставил турку на плиту и сел за стол рядом со мной. Стол был придвинут к стене, чтобы оставить больше места на кухне. Наши колени почти соприкасались под столом. Я чувствовала это тепло, это присутствие другого человека совсем близко.

— М-м, как вкусно, — он откусил кусочек яичницы, закрыл глаза, медленно прожевал. Я видела, как движется его кадык, когда он глотал. — Правда очень вкусно!

Он продолжал меня хвалить, и каждое слово было как маленькое прикосновение — приятное, но от которого хотелось съежиться.

— У меня бабушка так всегда делала, — я опустила глаза, уставилась в свою тарелку, на желток, который растекался по белку. Пальцы сжали вилку крепче, и я чувствовала холодный металл в ладони. Ну вроде же ничего особенного. Обычная яичница.

— Какая у тебя замечательная бабушка, — его голос стал мягче, тише.

Я почувствовала, как его рука накрыла мою. Его ладонь была теплой, большой, пальцы чуть сжали мои. Я замерла. Кожа к коже. Это простое прикосновение отозвалось где-то глубоко внутри — электрическим разрядом, который пробежал по руке, поднялся выше, к плечу, разлился теплом в груди. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом — внимательным, добрым, в котором плясали золотистые искорки.

Он улыбнулся — уголки губ приподнялись, и возле глаз появились маленькие морщинки. Потом убрал руку, и я почувствовала холод на том месте, где только что было тепло его ладони. Странная пустота. Он продолжил есть, словно ничего не произошло.

Я наблюдала за ним. Он ел так аккуратно — отрезал маленькие кусочки, тщательно промокал губы салфеткой. Спина прямая, плечи расправлены. Движения плавные, отточенные. Он явно был из хорошей семьи.

О нем самом я знала очень мало. Это осознание вдруг накрыло меня, как холодная волна. Я сижу на кухне с человеком, который по сути чужой. Когда мы болтали раньше — в университете, в кафе, — он расспрашивал меня обо мне. Слушал внимательно, кивал, задавал уточняющие вопросы. А о себе говорил очень пространно и чаще про вот эти тусовки мажорские, про друзей, про вечеринки.

— Леша, — я откашлялась, потому что голос вдруг стал хриплым. — А это твоя квартира?

Я обвела взглядом кухню — светлые шкафчики, современная техника, аккуратность во всем. Не похоже на типичное студенческое жилье.

— Нет, как раз бабушкина, — он улыбнулся, и в его голосе появилась нежность. — У меня тоже замечательная бабушка, но сейчас она живет с мамой.

Он говорил о бабушке с такой теплотой, и я увидела, как его лицо смягчилось, как разгладились напряженные линии возле рта.

— А моя бабушка пока может сама себя обслуживать, — зачем-то сказала я, и тут же пожалела об этих словах.

Зачем я это сказала?

— Моя, слава богу, тоже, — Леша продолжал улыбаться, и его спокойствие немного меня успокоило. — Но им так веселее вместе, маме и бабушке.

Мне не давало покоя то, что мне казалось, что разговор по телефону был обо мне. Эта мысль сидела занозой, царапала изнутри. Я слышала, как он разговаривал — тише обычного, с какими-то паузами. Я чувствовала это всем телом — напряжение в затылке, тяжесть в животе.

— Леш... — я начала и осеклась, не зная, как спросить.

— Что, котенок? — он продолжал есть, но я видела, как он быстро глянул на меня, как на секунду замер с вилкой на полпути ко рту.

Котенок. Он назвал меня котенком. И это слово... оно было таким нежным, таким домашним.

— А ты с кем-то говорил по телефону? — тихонечко спросила я, и мой голос звучал неуверенно, почти шепотом.

Я смотрела на него.

— Да, — он положил вилку, посмотрел мне в глаза прямо, открыто. — Это Саша на самом деле звонила, спрашивала, как ты, кстати.

Саша. Та самая девушка — красивая, уверенная, с этими длинными ногами и безупречным макияжем. Конечно, она звонила ему.

— Надюш... — Леша сделал паузу, я видела, как он подбирает слова, как его брови сдвинулись, образовав маленькую морщинку между ними. — Такое дело...

Он замолчал, обдумывая, как выдать мне какую-то информацию. Тишина повисла между нами. Я слышала свое дыхание — частое, прерывистое. Слышала тиканье часов на стене. Видела, как он сглотнул, как пальцы его сжались на краю стола.

Мысли в моей голове закружились в панике. Я подумала, что он хочет, чтобы я уехала. Прямо сейчас. А может, у него на самом деле есть девушка? А зачем тогда он позвал меня сюда, на эту дачу? Зачем?

В груди разлилась холодная тяжесть. Ком подкатил к горлу.

Я решила быстро сказать, пока не расплакалась, пока не сделала еще хуже:

— Я сейчас уеду, не волнуйся.

— Да нет, Надюш, нет! — Леша вскинул руки, замахал ими. Голос стал громче, встревоженнее. — Не надо никуда уезжать, ты что? Тебе что, здесь не нравится?

Он стал быстро говорить.

В этот момент я услышала его — шипение кофе. Пенка!

— Ой, кофе! — я вскочила так резко, что стул заскрипел по полу.

Сердце колотилось. Я бросилась к плите. Белая пенка уже подходила к самой кромке турки, вот-вот выплеснется на конфорку. Я схватила турку за ручку — она была горячей, даже через деревянную ручку чувствовалось тепло. Пенка осела. Я успела. Выдохнула с облегчением.

Разлила кофе в заранее приготовленные Лешей чашки. Густой, темный кофе заполнил их, и аромат стал еще сильнее, еще насыщеннее.

— Ой, я забыл совсем, — Леша хлопнул себя легонько по коленке, и я услышала этот глухой звук.

На его лице была виноватая улыбка — такая мальчишеская, извиняющаяся.

— Я успела, — я опять улыбнулась ему, и это была настоящая улыбка — облегченная, почти счастливая.

То есть дело не в том, что он хочет, чтобы я уехала. Не в этом. Я почувствовала, как напряжение отпускает, как плечи опускаются, как дыхание становится ровнее.

— Ты же умница, — он опять похвалил меня, и его голос был полон тепла.

Я принесла чашки к столу, поставила перед ним и перед собой. Пар поднимался тонкими струйками, извиваясь в воздухе.

Меня смущало, что он так много меня хвалит. Каждый раз, когда он говорил что-то хорошее, я чувствовала, как внутри что-то сжимается и расширяется одновременно. Приятно и страшно. Я не привыкла к этому.

— Так вот, Надюш, — Леша взял чашку, подул на кофе. Я видела, как поверхность заколыхалась от его дыхания. — Думаю, Саша права.

Он отпил глоток, потом посмотрел на меня. Серьезно, без улыбки.