Венеция ждала ее в библиотеке, в комнате, которой в Чилвертон-Хаус пользовались чаще всего. Во времена, когда здесь жила чета Д'Акре, тут действительно была библиотека – хранилище толстых нечитаных книг и свято хранимой могильной тишины. Гостиные были куда более обитаемы. Но Теннанты буквально поселились в библиотеке. Венеция сменила мебель и шторы, отдав предпочтение теплым розовым тонам, следила, чтобы днем здесь всегда горел камин, ей даже удалось найти место для полок со своими книгами. На столе в углу лежали стопки газет и журналов – страсть Ральфа к автомобилям могла сравниться только с его страстью к прессе.

Венеция посмотрелась в высокое зеркало над камином и поправила волосы. Она хотела закончить разговор до того, как Ральф и Обри вернутся с работы, колкости ее мужа оказывали неблагоприятное воздействие на миссис Дакхэм. Она была энергичной женщиной, отличной кухаркой, но напрочь лишенной чувства юмора и к тому же старомодной.

Любое проявление легкомыслия, особенно со стороны ее хозяина, смущало ее так, что она впадала в панику, которая продолжалась до тех пор, пока опасность не минует.

В дверь постучали.

– Войдите, миссис Дакхэм.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы могла протиснуться худая, как скелет, миссис Дакхэм. Она аккуратно прикрыла дверь за собой. Поскольку она готовилась к этому разговору, ее длинный белый фартук, обычно придававший тощему телу некую материальность, остался внизу. Теперь в своем бело-голубом платье и с волосами, собранными в тугой пучок на затылке, она казалась особенно тощей. В руках она держала большую записную книжку с загнутыми страницами. Венеция боялась этой записной книжки. Ее появление не предвещало ничего, кроме перемен в привычном домашнем укладе. Желая немного разрядить обстановку, Венеция сообщила:

– Миссис Дакхэм, я просто хотела спросить, все ли у вас в порядке? Я прошу прощения за то, что мне пришлось оторвать вас от дел, когда вы, должно быть, так заняты.

– Не стоит, мадам.

– Скажите, вы за всем проследили? Хотя я уверена, что за всем.

– Как всегда, мадам. Как и будет впредь.

– Боже, вы меня просто пугаете, – ответила Венеция, узнав давно известный оборот словесной игры, которую так любила миссис Дакхэм.

Смысл этой ее игры состоял в том, чтобы убедить хозяйку, что ей просто повезло иметь в этой Богом забытой деревне такую кухарку, как Ада Дакхэм. Обе стороны намеренно игнорировали тот факт, что, когда Теннанты меняли местожительство, Аде Дакхэм некуда было идти, ведь вся ее жизнь и достаток зависели только от них.

– Вас что-то беспокоит? – спросила Венеция.

– Гуси.

– Что-то не так?

– Они недостатчно крупны. Я бы сказала, совершенно тощие старые птицы. Если хотите знать, мадам, – она мрачно понизила голос, – по-моему, это не то, что я заказывала.

– Не беспокойтесь, – сказала Венеция, – я уверена, нам хватит. К тому же мы должны оставить место для вашего замечательного сливового пудинга.

Миссис Дакхэм тяжело вздохнула. Она никогда не показывала, как ей нравится лесть хозяйки. И Венеция знала по опыту, что это хороший способ пригладить кухарке взъерошенные перышки. И она перешла ко второй части:

– А как насчет пирога? Вы ведь знаете, как мистер Теннант любит ваши пироги. Все готово?

– Да, мадам. Осталось только покрыть глазурью.

– Отлично.

Дело в том, что чем старше становился Ральф, тем больше он любил чай, особенно с пирогами. По его приказанию в будние дни обед был простым, но, когда дело доходило до чая, его аскетизм как рукой снимало. Кусочек великолепного рождественского пирога миссис Дакхэм он пробовал уже в сочельник. На Рождество Венеция всегда ограничивала его в еде, поскольку за праздничный стол садились вечером и она просто не могла смотреть, как он портит себе аппетит, расправляясь за пятичасовым чаем с громадным куском фруктового пирога.

– Мадам, не могли бы вы сказать уже сейчас, придет ли завтра на обед священник? – осведомилась миссис Дакхэм.

– Да, мистер Айчисон завтра обедает с нами. Может быть, пока вы здесь, прикинем, как мы сядем за столом? – Венеция подошла к своему столу и достала лист бумаги.

На плане Венеция выделила место своему застенчивому племяннику Морису рядом с давней подругой семьи Дафной Кингсли, мать Мориса Софи, любившую отпускать колкости, устроила рядом с отцом Айчисоном, в надежде на то, что ему легче будет переносить ее, если не из-за правил приличия, то благодаря христианским убеждениям. Обри она разместила между Дафной и Далси, а Тею – рядом с молодым Джеком Кингсли, поскольку Венеция возлагала на него большие надежды. Отец Джека Роберт оказался между ней и Далси. Он находил девушку очаровательной.

Венеции очень хотелось, чтобы Тея и Джек понравились друг другу. На самом деле все время, с тех пор как вышла за Ральфа, она постоянно ждала случая, воспользовавшись которым их семья могла бы наконец стать обычной семьей, вхожей в приличное общество. Но пока ничего не получалось. Миссис Дакхэм взглянула на план и проворчала:

– Очень хорошо, мадам. Я только надеюсь, что вы запомнили то, что я сказала вам о гусях. Если на всех не хватит, я не виновата.

– Ни у кого и в мыслях нет винить вас, миссис Дакхэм. Прошу вас, не расстраивайтесь, я уверена и в вас, и в гусях. – У Венеции на губах появилась очаровательная улыбка, она отвернулась, давая этим понять, что беседа окончена.

Услышав, что дверь закрылась, она подошла к окну и раздвинула шторы. Дворик за окном стал меньше, съежившись под снегом, который падал с низкого серо-голубого неба. Была только половина четвертого, но уже наступили синие сумерки. Краски померкли. Пока она стояла у окна, загипнотизированная плавным движением сверкающих снежинок, из-за поворота на дороге показалась телега с рождественской елкой. Уильям Роулз вел под узцы пони, а молодой Джордж шел позади, придерживая ствол. За телегой, держась одной рукой за ветви, а другой прижимая к рулю шляпу, ехала на велосипеде ее дочь Тея. На ее темных спутанных волосах лежали белые снежинки.

Тея увидела мать в окне библиотеки и помахала ей. Венеция тоже махнула в ответ. Несмотря на разделявшие их окно, снег и сгущающиеся сумерки, Тея восхитилась грацией матери. В обрамлении высокого окна она казалась серебряной иконой. Сколько Тея помнила себя, красота матери всегда сияла нежным серебром. Ее мягкие волосы были светло-пепельными, кожа – белой, светящейся. Даже в голосе, который она никогда не повышала, слышался серебряный звон.

Ни одной женщиной Тея не восхищалась так, как матерью. Венеция всегда была готова понять любого, обладала стойкостью и самоотречением, в отличие от Теи, как ей самой казалось. Венеция была красива духом так же, как и прекрасна внешне. Она была воплощением мира, порядка, воли и мягкости. В детстве заходившие к ним дамы казались Тее кораблями – величественные, проплывающие мимо в высоких, как корабельные трубы, шляпах. Среди них мать была похожа на грациозную яхту с высокими мачтами и поднятыми парусами, скользящую по залитому солнцем морю. Пока Тея смотрела на нее, Венеция отошла от окна, подняла руки и голову, задергивая шторы. На секунду она стала похожа на бабочку на фоне горящего позади нее огня камина, почти прозрачную, приколотую за распахнутые крылья. Шторы закрылись, и Тея почувствовала, что становится холодно и темно. Она пошла в дом.

Далси Теннант сходила на шоу «Привет, регтайм». После этого посмотрела еще «Привет, танго» и несколько других модных постановок, но наибольшее впечатление произвела на нее первая. Теперь она жалела о том, что не знала такого культурного развлечения раньше. Премьера шоу состоялась 13 декабря прошлого года на лондонском ипподроме, и, когда они с Венецией приехали на несколько дней в Лондон и заказали билеты на постановку, шоу шло уже несколько месяцев. Даже сейчас воспоминание о том волшебном вечере заставляло ее сердце биться чаще. В пьесе было все, чего Далси хотела от жизни, – радость, красота и даже – Далси улыбнулась про себя – сентиментальность.

Она посмотрела в зеркало. Далси проводила немало времени, тщательно изучая свое лицо, словно пытаясь прочесть на нем свою судьбу. В отличие от Теи Далси была влюблена в свою внешность. Единственное, что ее волновало, так это то, что она не сумеет или ей не представится возможность извлечь выгоду из своих очевидных положительных качеств. Ей было очень, очень скучно. Той, для кого казалось жизненно важным выглядеть очаровательнее, моложе, умнее остальных, не с кем было сравнивать себя здесь, в этом провинциальном Кенте. Стремление Далси к триумфу постоянно наталкивалось на преграды.

Далси была маленькой и изящной. Раньше, сознавая это, она не находила себе покоя, поскольку видела вокруг примеры того, какой должна быть настоящая женщина – статной, полногрудой и величавой. Но шоу «Привет, регтайм» вселило в нее надежду. Там она увидела новый тип женщины – дерзкой, длинноногой, похожей на мальчишку, со страстными, влекущими глазами. Далси до сих пор с замиранием сердца вспоминала эпизод, когда под барабанную дробь Ширли Келлог вывела на сцену свой веселый кордебалет, наряженный гусарами, в высоких щегольских сапогах, в мини-юбках с голыми коленями! Пара за парой стройные ноги высоко поднимались в марше под восхитительный ритм. Она помнила, как одобрительно зашумели и зааплодировали мужчины и как покраснели, завидуя танцовщицам, дамы. Далси, конечно, не покраснела, но она позавидовала.

Ее размышления были прерваны шагами в коридоре. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Тея. Далси не обернулась, а лишь посмотрела на ее отражение в зеркале. Она смерила сестру взглядом, который долго совершенствовала: слегка расширенные, как у кошки, глаза и чуть поджатые губы. Этот взгляд казался ей привлекательным, провоцирующим и изысканным. Но, как она и предполагала, сестре не было никакого дела до ее взглядов.

– Далси, елку привезли! Ее уже ставят в гостиной, пойдем посмотрим.

Далси медленно повернулась к ней и положила ногу на ногу.

– По-моему, каждый раз это происходит совершенно одинаково.

– Нет, в этом году она выше. Футов двенадцать. После чая мы должны ее все вместе нарядить, как всегда.

– Не думаю, что мы именно должны, – парировала Далси.

Ее раздражала неуемная энергия сестры. Сама она стремилась как можно скорее стать женственной. Тея же, к ее удивлению, старалась придерживаться семейных традиций в поведении.

Тея видела, как сестра поджала губы, и это значило, что она будет упрямиться. Она села на край кровати, расстроенная отсутствием интереса у Далси. Наряжать елку всем вместе было старым обычаем, который Тея свято хранила. При этом в ней крепла уверенность, что она никогда не встретит человека, который сможет занять место ее родных. Она положила большие, красивые, мокрые от растаявшего снега руки на колени и опустила глаза. Далси взглянула на мокрое пятно, появившееся на ковре вокруг ботинок сестры, и снова повернулась к зеркалу.

– Где ты была? – спросила она. – Тебя застала метель?

– Я была на улице, но никакой метели нет. Идет прекрасный мягкий снег.

– И куда же ты ходила?

– К Гирдлеру. Отправляла письмо.

– Тея, ну кто же отправляет письма в сочельник?

– То же самое сказал мистер Гирдлер.

– Он прав.

– Но это было мое заявление о приеме в секретарский колледж. Ты ведь знаешь, неделю назад мне прислали оттуда анкету. – Тея снова оживилась. – Знаешь, я бы просто не смогла заполнить ее и оставить здесь. Мне хотелось отослать его как можно скорее, почувствовать, что я сделала нечто нужное. Мне кажется, что если я в ближайшее время не начну работать, то сойду с ума. Мне здесь нравится, но хочется заняться делом и быть полезной.

– Я знаю, дорогая, и надеюсь, у тебя все получится. Если тебя это успокоит, то скажу, что ты занята куда больше меня. Ты, по крайней мере, помогаешь в школе, пишешь свои статьи и делаешь многое другое. Того, к чему стремлюсь я, достичь гораздо труднее.

– Чепуха. – Тея тут же потеплела и положила сестре на плечо руку. – Ты прекрасно знаешь, что со временем станешь украшением общества. Как мама.

– Как мама до тех пор, пока не вышла замуж за папу, – добавила Далси.

Поскольку она была несколько старомодна, ее отношение к женитьбе родителей совпадало с мнением викторианского общества. Она не могла не любить отца, но втайне ей было все-таки обидно, что ее мать, со всеми ее данными, не сделала более достойного выбора, не вышла за человека из высшего общества, в которое потом он мог бы с легкостью ввести и ее, свою дочь. Представив дочерей лишь однажды, Ральф считал, что выполнил свой долг перед обществом. Он искренне не понимал удовольствий и преимуществ балов, обедов, вечеринок и подобных мероприятий. Сам того не понимая, он поступал по-настоящему жестоко по отношению к своей младшей дочери. Ее угнетала его эксцентричность. Но вместе с тем в ней крепла уверенность, что она обязательно войдет в высший свет. Она будет привлекать внимание всех. С ней будут считаться.

Тея потрясла сестру за плечо.

– Будешь дуться? – Она поднялась. – Перестань хандрить. Пойдем посмотрим елку. Это тебя отвлечет.

– Я не дуюсь.

– Значит, замечталась.

– Ради бога, Тея, перестань командовать!

Взрыв эмоций Далси порадовал Тею. Это было привычнее напускного светского лоска. Она улыбнулась, глядя на отражение сердитого лица Далси, и вышла в коридор. В тот же миг в дальнем конце коридора из комнаты появился ее кузен Морис Максвелл.

– Морис! – радостно воскликнула Тея. – Ты вернулся! – Она бросилась к нему, повисла у него на шее, расцеловала в обе щеки.

Морис смущенно улыбнулся и погладил ее по спине.

– Как видишь.

Возвращение домой всегда вызывало у Мориса смешанные чувства, именно поэтому он старался оставаться в Кембридже как можно дольше.

Больше всего его страшила встреча с матерью. Когда он приехал, она, как и обычно в этот час, отдыхала у себя в комнате, и он порадовался, что увидится с ней только за чаем и встреча будет смягчена присутствием всей семьи. Его мать всегда была олицетворением сбывающихся пророчеств, поскольку, если страдание твое кредо, для него появляется множество причин. Морису пришлось научиться нести бремя печали еще в том возрасте, когда большинство детей уверены, что их родители в состоянии справиться с любым горем. Преждевременная кончина безупречного мужа Софи и последовавший за этим переезд ее и Мориса в Кент, в дом брата Ральфа, лишь усилили извечное чувство печали у Софи.

В Кембридже Морис впервые почувствовал себя счастливым. Там он был среди людей, разделявших его взгляды и интересы. Они не хотели, чтобы он изменился, некоторые даже восхищались им. Самые лучшие часы своей жизни он провел с товарищами, наслаждаясь приятной беседой и чаем с тостами у замерзшего окна своей комнаты, за которым сгущались сумерки.

Но потом в конце семестра нужно было возвращаться в Чилвертон-Хаус. По дороге домой со станции он всегда испытывал крайнее беспокойство, от которого сосало под ложечкой, как это было в первый раз, когда он здесь оказался. Тогда Морису было двенадцать лет, и тогда, как, впрочем, и сейчас, он был невысоким, бледным, худеньким мальчиком с копной прямых непослушных волос и беспокойными, близорукими глазами за круглыми стеклами очков. Он всегда прекрасно осознавал свои физические недостатки. И когда впервые ехал в Чилвертон-Хаус, больше всего его беспокоило то, что Теннанты славились своей красотой.

Первый взгляд на дом ни в коей мере не придал ему храбрости. Дом не был ни большим, ни величественным, скорее его можно было назвать внушительным. Все здесь говорило об уверенности его хозяев в себе. Из-за отражавшегося в высоких окнах света бледного весеннего солнца казалось, что дом живет своей, отдельной жизнью. Он стоял у подножия лесистого холма, вокруг простирались земельные угодья, в небо возносились высокие печные трубы. «Смотри на меня, юный Морис, – словно говорил дом, – и готовься к тому, что я буду властвовать над тобой».

И над Морисом, конечно же, властвовали, хотя и с чрезвычайной добротой. Тетушка Венеция оказалась милейшей женщиной; стоило ей с ним заговорить, как он краснел и начинал заикаться от волнения. Дядюшка Ральф, известный своей прямотой, похоже, был полон сочувствия. Что же касалось его неожиданных вопросов и пытливого проницательного взгляда, с этим Морис мог смириться, поскольку к подобным вещам привык с детства.

Жили здесь и две его кузины. Далси – тогда маленькая шестилетняя кокетка, которую он, к своему стыду, боялся, была настоящей террористкой. Она относилась к тому типу детей, которые инстинктивно чувствуют жертву, коей и стал Морис. Это не имело ничего общего с его зависимым положением. Он стал жертвой, потому что был бледным, неуклюжим, любил читать и потому, что его откровенно беспокоило чужое мнение. Далси могла утащить его брюки, перепачкать воротничок, а за столом безжалостно подменить его ножи ложками. Но его всегда спасала Тея.

Иногда Морису казалось, что он не перестанет испытывать благодарность к Тее, проживи они вместе хоть сотню лет. Сразу же, как только он появился в доме, она стала ему другом и хранительницей его достоинства и нормального психического состояния, никому другому этого не удавалось. Уже тогда она обогнала его в росте, хотя и была двумя годами младше. Густая копна черных волос спадала ей на спину. Она была похожа на отца, те же правильные черты лица, красивые черные брови, прямой нос и волевой подбородок. Тея казалась слишком высокой, чтобы ходить в коротком платьице, передничке и полосатых носках. Далси же в таком наряде выглядела просто восхитительно.

Но хуже всех был, как всегда, его кузен Обри, двумя годами старше Мориса. Когда Морис приехал в первый раз, Обри был в колледже в Мальборо, куда Морис тоже должен был уехать в следующем семестре. Морис не мог вспоминать их первую встречу без содрогания. Сверху из окна он видел, как к дому с фырканьем подъехал автомобиль и остановился у входа в дом. Шофер открыл перед Обри дверь, а затем вытащил с заднего сиденья его вещи. Морис испуганно смотрел на сильного рослого мальчика, выходящего из машины и холодно обнимающего мать. Затем они под руку вошли в дом, и Морис понял, что ему нужно спуститься и представиться.

– Привет, Морис. – Венеция нежно взяла обоих мальчиков за плечи и повернула их друг к другу. – Обри, дорогой, это твой кузен Морис. Теперь он живет с нами, надеюсь, вы поладите.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Мальчики обменялись рукопожатиями. Обри без всякого удовольствия на секунду сжал ладонь Мориса, который взглянул на его ничего не выражающее лицо: круглое, спокойное лицо конформиста, с глубоко посаженными серыми глазами. Он был коротко подстрижен и аккуратно причесан.

– Не возражаешь, если пойду к себе? – спросил Обри у матери, словно пытаясь освободиться от некой неприятной, но необходимой обязанности.

– Конечно, дорогой, ты, должно быть, устал. Я надеюсь, мальчики, что за каникуклы вы подружитесь. Морису будет приятно, если в колледже, куда он пойдет осенью, у него будет друг.

Но, оказавшись в Мальборо, Морис никогда не чувствовал, что у него есть друг. Во время каникул Обри был безупречно вежлив, но не более того. И Морис, не желая показаться навязчивым, проводил долгие часы в своей комнате за чтением. В колледже они занимались в разных аудиториях. Их общение Обри свел до минимума. Нельзя сказать, что Морис был в колледже несчастен. Чтобы быть несчастным, нужно сначала испытать счастье, а за всю свою недолгую жизнь Морис еще никогда не был счастлив. Он просто старался не привлекать внимания к своим слабостям. Его мечом и доспехами были его способности, а поскольку он был добродушен и казался немного не от мира сего, другие ученики к нему не приставали. К нему приклеили ярлык зубрилы и оставили в покое.