Тея не раз думала о том, насколько они с Андреа не похожи друг на друга. Она обожала подругу, но немного за нее беспокоилась. В свои десять лет Андреа была настящим дипломатом, способным обратить себе на пользу любые противоречия. Она могла распознать скрытое отношение Теи к чему-либо и превратить его в ясно выраженное мнение или разглядеть в ней едва заметное ранее чувство и четко его сформулировать. Иногда Тее казалось, что она загнана в угол умом своей подруги.

И внешне девочки были настолько разными, что каждый раз, когда Ральф Теннант видел их вместе, он не мог удержаться от смеха и советовал им поступить в цирк, где их, несомненно, ждал успех. Андреа была низенькой худенькой светловолосой девочкой с веснушками, светлыми ресницами и высоким лбом. Она могла показаться совершенно невзрачной, не будь в ней столько уверенности и рассудительности, что с лихвой компенсировало недостатки внешности. Она просто очаровывала людей своей смекалкой и разумными речами. В школе она была единственной подругой Теи, которая уверенно чувствовала себя на Рейнлаф-Роуд. Однако Далси терпеть не могла Андреа.

– Она зануда, – говорила сестра Тее, с изумительной легкостью давая столь несправедивую оценку.

– Да нет же, она не зануда. И все это знают.

– Мне с ней скучно.

– Это другое дело.

– Она уродина и слишком много болтает.

Далси была готова опуститься до откровенной клеветы в выражении своей ревности. По ее мнению, Андреа Саттон воплощала собой крушение мифа о том, что женщине требуется лишь красота и хорший вкус. Андреа не была красавицей, не имела хорошего происхождения, и тем не менее ее все любили. У нее был особый дар заставлять окружающих почувствовать, что если они не с ней, то они как бы исключаются из магического круга, где блистает интеллектуальная элита.

В 1902 году умерла старая леди Д'Акре, и Теннанты переехали в Кент, в Чилвертон-Хаус. Тея осталась в школе Стратленов на пансионе, впервые вкусила сомнительную радость пребывания в чужом доме и начала понимать, почему Андреа стала такой. До сих пор Тея ходила в гости на «игру», «прием пищи» и «беседу», и лишь вторая часть ее визитов отдаленно напоминала то, к чему она привыкла дома. Теперь она получала приглашения проводить целые недели в домах других учениц.

Напряжение тех дней было невыносимо. Шумные, неинтересные разговоры, непривычная еда, незнакомые обычаи. У нее сводило зубы, пока она ждала подходящего момента, чтобы поблагодарить слугу или дать ему на чай. А хуже всего было понимание того, что ее семья совсем иная, что все увиденное ею в других домах – правило, а ее семья – исключение.

Отец Андреа Саттон служил управляющим в банке, Саттоны жили в Фулхэме, в том показном комфорте, что свойствен представителям среднего класса. Мистер Саттон был радушен, но его радушие казалось ненастоящим, вымученным. Он постоянно похлопывал Тею по спине и, разговаривая с нею, наклонялся к ее уху, словно она была глухая. Миссис Саттон была невзрачной, благоразумной и неустанно правильной. У Андреа была старшая сестра, Дорелия, которая уже вышла замуж и которую Тея никогда не видела, но ей казалось, что знала ее всю жизнь, поскольку миссис Саттон только и делала, что с восхищением о ней рассказывала. Слуг было гораздо меньше, чем в доме Теннантов. Всем им было присуще мрачное раболепие, отчего они казались Тее угнетенными. Когда, впервые попав в этот дом, она утром улыбнулась горничной, на лице бедной девушки появилось такое изумление, что Тея пожалела о сделанном.

Подобная атмосфера за столом также была Тее незнакома. Все умолкали, как только появлялась невкусная пища и мистер Саттон раскладывал ее по тарелкам. Затем следовала молитва, отдельная для каждого дня недели. С тех пор Тея не могла даже взглянуть на картофельную запеканку, не помолясь, чтобы это пошло ей на пользу, ни откусить кусочка вареной баранины, не попросив Бога не показаться неблагодарной после еды. За обедом мистер Саттон делал замечания и читал морали, остальные должны были помалкивать, внимая его нравоучениям.

– Южноамериканское олово растет в цене, – объявлял он загадочно за завтраком, и сидящая у чайника миссис Саттон, опрятная, всегда готовая помочь, кивала, чуть заметно улыбаясь, и смотрела на девочек, чтобы убедиться, что он не мечет бисер перед свиньями.

Тея была общительным ребенком и с радостью бы обсудила с мистером Саттоном проблему южноамериканского олова, но не имела об этом ни малейшего представления. К тому же было совершенно очевидно, что ответа не требовалось: в доме Артур Саттон был толстокожим божком. Гиппо Дэйти прозвала его Тея. В зоологическом саду Риджент-парк она видела гиппопотама, и сходство просто потрясло ее.

В течение дня на девочек мало кто обращал внимания, но, если они выходили в сад, за ними наблюдали неотрывно, потому что там «грязь и прочее», по выражению миссис Саттон. Тея заметила, что присущее Андреа непоколебимое спокойствие дома полностью покидает ее. Она плакала, жаловалась и не раз заставляла мать ставить ей в пример Тею. Только когда Андреа оказывалась вдалеке от родителей, она снова становилась собой. Тее особенно запомнилось, как однажды мистер Саттон отбросил газету, и Андреа, улучив момент, утащила ее к себе в спальню, где девочки были в безопасности. Они расстелили газету на ковре и, встав на колени, принялись изучать ее. Тогда Тее стало понятно, как важно для ее подруги узнавать все последние новости.

Переезд за город неизбежно привел к тому, что Тея осталась без подруг, в незнакомом ей мире. Впервые она увидела Чилвертон-Хаус, что недалеко от Эвхерста, еще маленькой девочкой, когда приезжала сюда навестить бабушку и дедушку. Свои первые впечатления она запомнила навсегда. Ей понравилось там сразу, она словно чувствовала, что магнетическая сила этого дома изменит всю ее жизнь.

По тем временам дом не был особенно большим. В нем имелось восемь спален, а стоял он на участке земли в семь акров, на большей части которого рос густой лес. Там устраивались пикники, Венеция рассказывала о них дочерям, это были простые непринужденные встречи, а не сборища, где встречается несколько сотен весельчаков лишь затем, чтобы напиться уже к полудню. Тея увидела дом, когда их экипаж, выехав из Уэльда, покатился с крутого холма. Из высоких печных труб уютно вился дымок. Вскоре стала различима шиферная крыша, поросшая мхом и лишайником. Затем дорогу окружили живые изгороди, и дом стал вновь заметен, лишь когда они свернули к главному входу.

Чилвертон-Хаус были внушительным, но не пугающим. Он казался удобным и уютным. С двух сторон, симметрично и угодливо, словно вежливо поднятые брови, возвышались фронтоны. Рамы многочисленных высоких окон были выкрашены свинцовыми белилами, к главному входу вели закругленные ступени, а серый камень, из которого была сложена веранда, украшали изображения ананасов и других экзотических фруктов. Летом фасад покрывал красный вьюн.

Вдоль задней стороны дома, выходившей на юг, росли персиковые деревья и груши, скрывая длинное узкое окно лестничной площадки. С одной стороны дворик ограждала поросшая мхом кирпичная стена, где была арка, сквозь которую виднелся черный чугунный водяной насос и развешанное на веревках белье.

Чуть правее от окна лестничной площадки двойная стеклянная дверь вела из столовой на террасу. Как и весь дом, терраса была красивой, но совершенно неухоженной. Мох и другая непритязательная растительность пустила ростки по всей длине низкой каменной балюстрады, в которой не хватало двух колонн, из-за чего она казалась похожей на щербатую улыбку. Одна из сломанных колонн использовалась теперь как кормушка для птиц, из другой сделали солнечные часы.

С террасы можно было попасть в самую примечательную часть поместья, Вязовую аллею, которая тянулась на четверть мили до самого Эвхерста. Прекрасные вязы, словно деревянные стражи, стояли вдоль дороги, как и много веков назад, со времен эпохи Тюдоров, когда их здесь посадили.

Вязовая аллея разделила лужайку перед домом на две различные зоны. Та, что справа, перед входом в столовую, была местом отдыха, здесь царил покой. Там витал аромат роз, и ровная, как ковер, лужайка, обсаженная рододендронами, лежала в тени сирени и золотого дождя. Слева от аллеи угадывались детские владения, место для игр и беготни. На газоне стояли любимые детьми качели, пни, лестницы, повсюду валялись обручи, веревки, катушки и прочие атрибуты детских забав. Дальше вдоль аллеи траву не косили, и летом здесь был настоящий шелестящий сад, а зимой – таинственный потерянный мир, куда лишь изредка забредали пасущиеся лошади.

Одним словом, для детей здесь было настоящее раздолье, не особенно ухоженно, но тепло и гостеприимно. Именно таким, думала Тея, и должен быть дом.

Для ее отца было нормальным уехать из города, когда остальные, наоборот, стремились туда вернуться. Но Ральфа Теннанта переубедить не мог никто. Он был без ума от автомобилей, имел две великолепные машины и заявлял в противовес общепринятой точке зрения, что именно автомобили восстановят баланс в обществе и природа станет доступнее горожанам. В маленьком городке Брумли часто можно было увидеть чету Теннант, не спеша едущую по улице в своем фыркающем «принсе» – Венеция в газовой косынке поверх шляпы, а Ральф в великолепном охотничьем клетчатом костюме. Иногда, что, впрочем, не было так уж необычно, в них летел какой-нибудь фрукт и раздавались крики «Не воняй!» и «Проваливай!». Тогда Ральф останавливал машину, выходил из нее и имел с обидчиком беседу, проявляя при этом всю силу своего обаяния и несомненные технические познания, в результате чего оппонент осознавал свою отсталость и признавал ошибку.

В сочельник 1913 года Тея поехала на велосипеде в Эвхерст, чтобы отправить письмо. У нее был «Бистон Хамбер», очень хорошая модель, Ральф просто не мог купить не самое лучшее. Но, несмотря на это, велосипед был для нее самым неудобным видом транспорта. На трассе, которую нельзя было назвать ни дорогой, ни даже тропой, ведущей от боковых ворот Чилвертон-Хаус к шоссе на Эвхерст, было полно глубоких ям, и, чтобы не так трясло, нужно было все время ехать по узкому, поросшему пучками травы гребню в самом центре дороги. Тея придерживала шляпу, поля которой постоянно качались, велосипед так трясло, что шляпа могла в любой момент слететь, или могли растрепаться волосы, или случиться и то и другое.

– Добрый день, мисс Тея.

– Ох, добрый день, Уильям. – От того, что велосипед трясло, голос ее дрожал и был подобен блеянию. Посмеиваясь над собой, она притормозила.

Главный садовник Чилвертон-Хаус Уильям Роулз стоял за изгородью в тени под елями. С ним был его семнадцатилетний сын Джордж. Тея заглянула через забор и увидела, что с ними ее старый пони Джо, на котором она каталась в детстве.

– Привет, Джо!

Она протянула руку, и Джордж подвел к ней пони. Он был запряжен в грубые оглобли, от которых тянулись в лес толстые веревки. Тея потрепала его по губам и поцеловала в белую звездочку во лбу.

– Что они с тобой делают, Джо?

– Рождественская елка, мисс, – таинственно произнес Джордж.

Он был рад, что ему удалось заговорить с ней, хотя это было лишь малой толикой того, что ему хотелось сказать. Розоволицый, высокий, с длинными светлыми волосами, Джордж Роулз был более чем немного влюблен в Тею. И радость от того, как засияло ее лицо, была ни с чем для него не сравнима.

– Ну конечно! Елка! Можно я посмотрю?

– Тогда придется немного подождать, мисс. Мы только начали ее рубить.

– Я не против. Я пойду посмотрю, какую вы выбрали.

Она прислонила велосипед к дереву и полезла через забор. Для леди это был необычный поступок, от которого у Джорджа в груди вспыхнул огонь страсти, он покраснел, увидев, как длинные ноги Теи описали дугу над верхней перекладиной забора. Его отец, заметив это, раздраженно взял пони под узцы и повел его вдоль опушки.

– Принеси лопату, – резко приказал он, обернувшись через плечо.

Джордж пробурчал что-то в ответ и подчинился.

– Вот эта? – спросила Тея, когда он вернулся. – Выше, чем та, что была в прошлом году. Она будет отлично смотреться. – Тея обхватила ствол руками и взглянула вверх, меж темных душистых лап. Ее шляпа под весом распущенных волос соскользула ей на спину. – Будь ты неладна! – Она развязала шляпу, бросила ее на землю, скрутила волосы и, словно делая что-то неприятное, закрепила их шпилькой.

Джордж смотрел на нее с восхищением. «Какие прекрасные волосы у мисс Теи», – думал он.

– Не стой сложа руки, – приказал Уильям. – Иди копай.

Бедный Джордж с пылающими щеками сразу же принялся копать и поэтому не заметил сочувственной улыбки, которой одарила его Тея. Но, поймав взгляд Уильяма, вовремя изменила выражение лица.

Невысокого роста, Уильям Роулз не требовал от жизни многого. Будущее состояло для него исключительно из работы, которую нужно будет выполнить. Эта точка зрения укрепилась у него еще больше, когда не стало старых леди и лорда Д'Акре и он перешел на службу к Теннантам. Было время, когда Уильям хорошо понимал цепь бытия, по крайней мере насколько она затрагивала лично его. Он знал, кому подчинялся, кто подчинялся ему и как все должно быть. Теперь эта приносящая покой определенность осталась в прошлом. Его нынешний хозяин мог вдруг спросить, что он думает о правительстве, или о новом короле, или о размерах пенсии по старости, словно его мнение имело какое-то значение, и ездил по округе в этой безлошадной повозке – изобретении дьявола. И хотя мистер Теннант хорошо платил за работу, он, похоже, совершенно не знал, как подобает себя вести деревенскому джентльмену. И его дочери были ничуть не лучше. Эта, вечная неряха, говорит с ним как с равным, а младшая хотя и умна, но легкомыслия хватит на двоих, и улыбается всем, кто в штанах. Только молодой Теннант, мистер Обри, по мнению Уильяма, вел себя как подобает. В нем был здравый смысл и достоинство. Люди считали его скучным, но тогда и сам Уильям был скучным, а мы любим тех, с кем имеем что-то общее.

Желая справиться с раздражением, которое он испытывал всякий раз, сталкиваясь с кем-либо из Теннантов, Уильям резко сказал сыну:

– Не цепляй лопатой корни, обруби их!

Тея поняла, что яд в голосе Уильяма предназначался ей за ее вмешательство, а не плохо копавшему Джорджу.

– Мне пора, я вижу, работы здесь еще много, а от меня все равно никакого толка, только стою у вас над душой.

– Вовсе нет, мисс, – взглянул на нее Уильям.

– Не терпится посмотреть на нее, когда вы ее привезете.

– Так будет лучше, мисс.

Тея вернулась к велосипеду и продолжила путь, шляпу она сняла и держала в руке, прижимая к велосипедному рулю.

Тропинка становилась все шире и шире и наконец вывела на шоссе в Эвхерст. Колеса велосипеда зашуршали по ровному шоссе, и она, не крутя педали, скатилась с высокого холма. Ее зеленая юбка раздувалась как парус. Прямо сидя в седле, подняв голову, с развевающимися на ветру волосами, Тея смотрела на замечательный вид, открывающийся перед ней поверх живых изгородей, как царь взирает на свои владения.

Главная улица Эвхерста была недавно вымощена, что делало ее более пригодной для движения моторного транспорта, но пока ожидаемого потока автомобилей не наблюдалось.

Тем не менее здесь было достаточно оживленно. Тея притормозила и не спеша подъехала к продовольственному магазину Гирдлера, возле которого мальчишки, все как один в одинаковых кепках и ботинках, бросили игру в камешки и принялись наблюдать, как она слезает с велосипеда и пристраивает его у стены.

В магазине можно было купить практически все. Там были бакалея, аптека, почта, продавались газеты, жители Эвхерста могли заказать здесь товар из крупных торговых фирм. Владельцы, Герта и Сэм Гирдлеры, справедливо гордились тем количеством услуг, которое они могли предложить. Полки были уставлены всеми мыслимыми и немыслимыми банками, бутылками, коробками, которые только могут понадобиться в хозяйстве, некоторые, правда, были покрыты изрядным слоем пыли, поскольку страсть Гирдлеров к расширению ассортимента не всегда соответствовала спросу.

Вдоль стен тянулся прилавок, он также был уставлен товарами – пузырьками с таблетками, порошками и другими лекарствами, занимавшими выгодную позицию рядом с кассой. К потолку были подвешены котелки, кастрюли, сита, связки лука, колбасы, мотки веревок, ботинки, казалось, что в полумраке отдыхают странные пестрые летучие мыши. Через весь магазин тянулся стол, образующий с главным прилавком букву Т, он тоже был завален товаром. Здесь лежали газеты и журналы, стояли ящики с яблоками и сухофруктами, банки с джемом и сластями, а под столом были аккуратно расставлены огромные жестянки с печеньем и бисквитами. На полу высились мешки с мукой и картошкой, а рядом находилось то, что Сэму Гирдлеру в тот день захотелось вытащить из кладовки. На этот раз – несколько чайников и огромный поднос с яблочной помадкой и сахарной ватой.

– Добрый день, мисс Теннант. – Гирдлер встал с табуретки, где читал газету, и, положив руки на прилавок, склонил голову набок. – Чем могу быть полезен накануне праздников?

Сэму Гирдлеру было около шесидесяти лет, но он из кожи вон лез, чтобы выглядеть на сорок. Постоянно скрывал лысину под кепкой, а также красил аккуратные усики, отчего они казались черными и блестящими, словно нарисованные. Он носил идеально чистую полосатую рубашку без воротничка, поверх которой был серый жилет и черный пиджак. Сэм гордился своей внешностью.

– Я хотела бы отправить письмо, – сказала Тея, доставая свое заявление в секретарский колледж миссис Хоскинс. – Это срочно.

– Может быть, и срочно, мисс Теннант, – ответил Сэм с печальной улыбкой, – но вряд ли ответ придет скоро, ведь праздники. – Он был крайне раздасадован, как и всегда, когда его просили о том, что не в его силах. – Боюсь, что так, – добавил он.

– И все же это очень важное письмо, важное для меня, и я не смогу спокойно провести Рождество, если оно не будет лежать в почтовом ящике. Вам ведь знакомо это ощущение?

Сэм Гирдлер не мог честно признаться, что это ощущение ему знакомо, но взял письмо и вынул из-под прилавка кляссер с марками. Тея положила деньги на прилавок и, пока он наклеивал марку на конверт, принялась бродить по магазину, рассматривая товары. Она вела себя так всегда, но никогда ничего не покупала.

Закончив с письмом, Сэм подобострастно осведомился:

– Чем еще могу служить, мисс?

– Не знаю… – Тея подошла к бесконечному ряду банок со сластями. – Я бы взяла конфет, но мне не для кого их покупать.

Она провела по банкам пальцем. Карамель, помадка, лакрица – драгоценности ее детства. Сэм Гирдлер тихонько кашлянул, и она повернулась к нему, возвращаясь в сегодняшний, взрослый мир.

– Когда письмо заберут на почту? – спросила Тея.

– Сегодня вечером, мисс.

– Хорошо. Мне так хочется, чтобы все получилось.

– Нам всем этого хочется, мисс. Нам всем этого хочется.

Сэм Гирдлер любил отождествлять себя со своими клиентами, как бы сильно ни расходился с ними во взглядах.

– С Рождеством! И вас, и миссис Гирдлер.

– Спасибо, мисс. И вам хороших праздников.

Звякнул колокольчик, дверь закрылась. Красноносые игроки в камешки подняли на Тею глаза. Как только она взяла велосипед, пошел снег.

После обеда Венеция Теннант с неким волнением вызвала к себе кухарку. Не то чтобы она беспокоилась о праздничном меню, но надо было показать, что этот вопрос заслуживает большого внимания. Миссис Дакхэм, «старушка Даки», как звал ее за глаза Ральф, была очень нервной женщиной, постоянно на взводе, как скаковая лошадь, и обращаться с ней надо было так же бережно.