Честно говоря, Обри также не увлек водоворот жизни колледжа. Он был тружеником, добросовестным и исполнительным, каким и должна быть опора общества. Он не блистал ни у доски, ни на спортивной площадке, но обладал неоспоримым авторитетом, из него получился прекрасный староста, сила, с которой считались. Возможно, он был несколько угрюм, но никогда не становился объектом насмешек.

И за эти долгие трудные юношеские годы Морис понял, что им с Обри никогда не стать друзьями. Несмотря на всю разницу их характеров, в одном они были схожи – им было сложно общаться со сверстниками. Поэтому они шли каждый своей дорогой, словно по берегам узкой речки, время от времени поглядывая друг на друга, но не пытаясь построить мост.

Теперь Морис вернулся на Рождество домой и был несказанно рад, что спускается по лестнице не один, а с Теей, которая держала его за руку. Как всегда, ему показалось, что семья Теннант собирается с силами. Он откровенно страшился этих обязательных семейных торжеств. Единственное, чего Морис хотел от жизни, – это чтобы ему позволили идти своей дорогой, не доставляя никому хлопот.

Когда он с девочками спустился вниз, послышался рев и грохот дядюшкиной машины, мчавшейся по гравиевой дорожке. Он понял, что началось Рождество.

– Миссис Теннант просит подать ей чай в библиотеку! – крикнула Примми, горничная Теннантов, сбегая по черной лестнице в кухню.

Поскольку наступало Рождество, вернулся хозяин, в гостиной установлена елка, она перепрыгнула через три ступеньки и едва не столкнулась с Джоан, тучной помощницей кухарки, которая несла в кладовую целую гору пирожков.

– С ума сошла! Соображаешь, что делаешь? Я чуть все не рассыпала.

– Прости. Но ты ведь не рассыпала. Значит, ничего страшного.

Джоан поджала губы и скрылась в кладовке. Примми вбежала в кухню. Там витал божественный аромат пекущихся сластей и сочных фруктов. Миссис Дакхэм стояла у большого поцарапанного деревянного стола и делала последние штрихи на рождественском пироге, покрывая его глазурью. Ее мастерство не могло не вызвать восхищения. Нож в ее руках казался живым – он то вертелся и покачивался, то вдруг, подобно хищной птице, устремлялся вниз. Пирог был просто верхом совершенства.

– Выглядит неплохо, миссис Дакхэм, – сказала Примми, поставив локти на стол и подперев подбородок кулаками. – Дайте мне лизнуть.

– И не думай. Как тебе это в голову взбрело?

Тон миссис Дакхэм был резким, но Примми, эта веселая умелая девушка, ей нравилась, и, закончив с пирогом, она протянула ей нож. Примми облизала его.

– Просто наслаждение, миссис Дакхэм, если можно так выразиться, – произнесла Примми, передразнивая хозяина.

На сей раз, правда, она не стала ждать реакции на ее слова кухарки, так как знала, что та не одобрит ее поведения. Примми осторожно заглянула в комнату, где отдыхали слуги. У очага стояли дворецкий Коллингвуд и шофер мистера Теннанта Эдгар. Последний протянул руки к огню, его плечи были мокрыми от растившего снега. У автомобиля можно было поднять верх, но мистер Теннант никогда не прерывал поездку ради этого. Примми эта причуда казалась забавной, впрочем, ей, в отличие от Эдгара, не нужно было ездить на станцию в любую погоду.

Коллингвуд, тучный мужчина с напоминающей яйцо гладкой округлой головой, обернулся и увидел Примми.

– Тебе нечем заняться, Примроуз? – Его голос вполне соответствовал внешности.

– Нечем, мистер Коллингвуд.

– Миссис Дакхэм, – обратился Коллингвуд к кухарке, пройдя мимо Примми. – У вас наверняка найдется работа для праздных рук.

– Конечно, найдется. Иди сюда, детка. Помоги Джоан приготовить поднос с чаем.

Примми посмотрела на Эдгара. Он поджал губы и сочувственно покачал головой. Примми принялась проворно сервировать поднос для чая. Она была в приподнятом настроении.

– После чая будут наряжать елку, – соообщила она. – А нам можно будет помочь?

– Конечно нет, – ответила миссис Дакхэм. – Они всегда это делают сами, и в этом году все будет как обычно.

Миссис Дакхэм всегда недоумевала, как может нравиться ее хозяевам качаться на этой шаткой стремянке и царапать лица только ради того, чтобы украсить это языческое растение, впрочем, ее мнения никто не спрашивал.

– Я пойду посмотрю, – решила Примми.

– Тебе нельзя, – сказала консервативная Джоан.

– Кто это сказал?

– Тебя не приглашали.

– Никто не станет возражать.

– Ты никуда не пойдешь, пока все не будет сделано здесь, – отрезал Коллингвуд. – Поднос готов?

– Да, мистер Коллингвуд. – Слова Примми были уважительными, но голос – дерзким. – Вот этот с чаем, а этот с едой. Какой нести мне?

– Сможешь отнести чай? Поднос не тяжелый, но нести надо осторожно.

Примми бросила на него уничижительный взгляд. Она гордилась тем, что выполняет свою работу хорошо. Всю, какую бы ей ни поручили. Ее легкомыслие было просто признаком скуки от всего, что ей приходилоось делать. Она прикусила язык, взяла большой поднос и стала ждать, пока Коллингвуд надевал свой черный пиджак и нервно поправлял его на плечах. Затем он взял второй поднос с булочками, эклерами, шоколадным тортом в виде большого полена, рождественским пирогом и величественно двинулся вверх по лестнице. Примми последовала за ним.

Примми поступила на работу в дом Теннантов, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Они тогда еще жили в Лондоне. Примми была очень умной и способной девочкой (как постоянно повторяла ее мать в разговоре с миссис Теннант). Она была старшей из пяти детей и поэтому знала, что такое ответственность, хотя ее расчетливая натура и врожденные амбиции были куда сильнее этого замечательного качества. Она не хотела идти в прислуги, но ее матери, властной женщине, всю жизнь проработавшей прачкой, нужно было иметь на один рот меньше. В то время место горничной было самым подходящим и безопасным для девочки такого возраста и с такими навыками, как у Примми. Она была достаточно проницательна и поняла, что в открытой стычке мать все равно одержит победу, к тому же хорошую работу ей все равно не получить, поскольку у нее недостаточно опыта. Вскоре она сообразила, что раз уж она и должна работать у кого-то на кухне, то пусть это будет кухня Теннантов. На Рейнлаф-Роуд, 20 ей открылись преимущества образования, либерального мышления и несогласия с обществом – всего того, чего жаждала ее душа.

С самого начала Примми старалась заслужить повышение. Она была умелой, исполнительной, предприимчивой. Если ее и раздражало, что нужно вставать в половине шестого, или успеть протереть до восьми утра шесть каминных решеток, или размешивать раствор для чистки серебра, пока не потемнеет в глазах, а руки не станут шершавыми, как наждак, она начинала думать о цели своей жизни.

Ей нравилось одиночество. Примми отваживала поклонников и занималась только делами. В детстве она была лидером, первой на улице, неизменной заводилой всех ребячьих игр. Но даже будучи таким сорванцом, сначала всегда делала то, о чем ее просили. Вся ее жизнь была посвящена тому, чтобы достичь в жизни как можно большего.

Ральф Теннант казался ей рыцарем в сияющих доспехах. Он был единственным человеком, которым она открыто восхищалась. Ей нравилась его оригинальность, а внешность просто ослепляла ее. К тому же он разрешал Примми брать книги, спрашивал ее мнение по поводу самых разных вещей и однажды даже поинтересовался, что она смотрела в мюзик-холле в выходные. Иными словами, он всячески поощрял свободомыслие горничной, чего не стал бы делать ни один хозяин.

Несомненно, Примми шагнула на ступень лестницы, ведущей вверх. Теперь она понимала: приближается время, когда на небосклоне засияет ее звезда. Повсюду шумели ветры перемен. Примми чувствовала их соблазнительное дыхание у себя на щеке и стремилась показывать себя на работе с самой лучшей стороны. Именно это ощущение будущих приключений было одной из причин ее возбуждения в этот сочельник. «Следующий год, – думала Примроуз Дилкес, – станет моим».

Теннанты собрались в гостиной, чтобы вместе наряжать елку. По этому случаю там зажгли камин. Все согласились, что елка просто чудесная. Ее светло-зеленая макушка доставала почти до перил площадки между этажами, ветви были размашистыми, как у пушистой пагоды. Тея носила с чердака коробки с елочными украшениями. Роулзы принесли две стремянки. Тея любила начинать с самого верха. Сейчас она шарила в одной из коробок в поисках звезды. Далси, пришедшая сюда без всякого желания, теперь оттаяла и тоже открыла одну из коробок. Морис и Обри стояли в стороне. Морис с удовольствием помог бы Тее, но чувствовал, что было бы невежливо оставить Обри после того, как не видел его два или три месяца. Обри попыхивал трубкой.

Венеция и Софи сидели у камина, на коленях Софи лежало рукоделие. Ральф Теннант стоял с сияющими глазами спиной к огню, широко расставив ноги и слегка покачиваясь на носках. Он с детства не умел отдыхать. При виде своей собравшейся семьи он приходил в восторг, что и сам считал рудиментом гордости времен патриархата. «У нас чертовски красивая семья, – подумал он, – а если у кого есть недостатки во внешности, – он взглянул на Мориса, – то это компенсируется мозгами».

– Давайте, мисс! – вдруг рявкнул он Тее. – Залезайте на лестницу повыше и наденьте звезду на макушку. Мы знаем, вам уже не терпится.

– Это вам не терпится посмотреть, как я упаду, – рассмеялась Тея. – Но ведь надо же когда-нибудь это сделать. Обри, будь так любезен, подержи эту штуковину снизу. Ладно?

– Хорошо. – Обри подошел и взялся за ножки лестницы. В зубах он по-прежнему держал трубку.

– Только не говори, что боишься! – крикнул Ральф. – В детстве ты научилась лазать вверх-вниз, как обезьянка.

– Может, и так, но теперь я не ребенок, и, пожалуйста, не отвлекайте меня. – Из-за лестницы показалось веселое, чуть взволнованное лицо Теи. – Тогда я еще не носила длинных юбок и дурацких ботинок.

– Тея, милая…

Венеция сделала замечание скорее для приличия, чем в надежде добиться какого-то результата. Она взглянула на Софи, та покачала головой.

– Они очень радуются, – сказала Венеция. – Особенно Тея. Она любит Рождество.

– Я знаю, – кивнула Софи. – Я знаю, вы все его любите. – Этим она дала понять, что сама терпеть его не может. – Знаешь, – вдруг добавила она, – на прошлой неделе я ездила в Брумли, чтобы купить этот образец для вышивки, и видела там суфражисток^[1]. Совсем забыла рассказать.

Ральф взглянул на сестру, поразившись ее необычно оживленному тону.

– Боже! Ты к ним не присоединилась?

– Ральф! – укоризненно глянула на него Венеция. – И что же они делали?

– Они стояли у здания парламента. У них были плакаты, и они раздавали листовки. Одна дама била в барабан, а другая обращалась с речью к прохожим. Было ужасно шумно. Мы чуть не оглохли.

– Кто это «мы»? – поинтересовался Ральф.

– Простые люди, конечно.

Ральф запрокинул голову и разразился громким хохотом.

– Выходит, дорогая сестра, что есть ты, я, суфражистки и простые люди. Тебе не стоит так поспешно разбивать людей на группы.

– Я буду разбивать на группы кого захочу и как захочу. – На щеках Софи появился опасный румянец. – Некоторые из этих суфражисток просто девчонки, которым вместо того, чтобы выступать на улице, следовало бы сидеть дома с родителями. Были там и дамы постарше, которым уже следовало бы поумнеть.

Ральф нагнулся, уперся руками в колени и посмотрел сестре в глаза.

– Наверное, то же самое они подумали и про тебя. Они, очевидно, решили: вот этой пожилой леди уже следовало поумнеть. Давайте посильней ударим в барабан, смутим ее, а потом подсунем памфлет об избирательных правах женщин.

– Довольно шуток. Ты ведь знаешь, что некоторые методы, к которым прибегают эти женщины, просто безумны. Преступно безумны. Тебе это известно ничуть не хуже, чем мне.

– Конечно, то, что они бросают камни в окна политических деятелей и совершают самоубийства на глазах у всех, никак не поможет им в достижении цели. Но сама цель не становится от этого преступнее.

Они посмотрели друг на друга как непримиримые политические противники. В разговор вмешалась Венеция:

– Знаете, этим очень интересуется Тея. Андреа Саттон рассказала ей о группе в Фулхэме. По-моему, она не участвует в этом только потому, что живет здесь, в деревне. После того как она поступит в колледж, это станет просто вопросом времени.

– Да помогут небеса правительству его величества, когда она туда поступит, – весело заключил Ральф. – Я всегда придерживался мнения, что, когда Тея направит свой необузданный энтузиазм на что-нибудь стоящее, остановить ее будет невозможно.

– Она может и влюбиться, – нежно произнесла Венеция, посмотрев на стоящих у елки. – И тогда ей станет безразлично, есть у нее избирательные права или нет.

– К черту любовь! – прорычал Ральф, вся жизнь которого была примером того, как сильно может быть это чувство. – У Теи есть все, чтобы стать великой женщиной.

– Великая женщина, – убежденно сказала Софи, – та, которая с благодарностью выполняет предначертанный ей Богом долг, ни на что не жалуясь, и по возможности дает силы великому мужчине.

Это уже было слишком для Ральфа. На мгновение он закрыл глаза, словно молясь о терпении и снисходительности, молитва, впрочем, всегда оставалась неуслышанной. Он направился к елке.

– Далси, дорогая, прояви щедрость, повесь побольше мишуры.

– Но елка не должна выглядеть безвкусно.

– А кто тебе сказал, как она должна выглядеть? Пусть она сверкает, поражает ослепительным блеском, как танцовщица в мюзик-холле, который так тебе нравится.

Далси не смогла сдержать улыбку.

– Ты ведь у нас чертовски хороша? – задал он риторический вопрос. – А может, посадим на верхушку крошку Далси?

Он подошел к лестнице. Теперь Морис помогал Обри держать стремянку, поскольку Тея спустилась на несколько ступеней и опасно наклонилась, пытаясь повесить на самый конец ветки игрушку в виде сосульки. Оба молодых человека смотрели на нее: Обри с братской терпимостью, Морис – с нескрываемым восхищением и волнением. Сам он не переносил высоты, и даже одного взгляда на стоящую на стремянке Тею было достаточно, чтобы у него закружилась голова. Обри взглянул на отца:

– Что заставило Роулзов привезти такую огромную елку? Она заняла всю гостиную.

– Прекрасная елка.

– По-моему, слишком большая. И Тея еще не прочь рискнуть своей шеей.

– Не прочь.

Сверху раздался голос Теи:

– Не могли бы вы уделить мне немного внимания и подать вон те игрушки, пока я здесь?

– Сейчас. – Морис бросился к коробке. – Возьми.

– Спасибо. Я сейчас закончу эту сторону, и вы меня повернете.

– Лучше слезь, а мы переставим лестницу, – предложил Обри. – Опасно поворачивать ее, пока ты на ней.

– Ладно. Хорошо, хорошо.

Ральф улыбнулся беспокойству сына и нетерпению дочери. Он взглянул на Мориса:

– Как учеба?

– Спасибо, дядя. Очень интересно.

– Хорошо. Я бы не стал спрашивать, будь ты таким же радостным, как остальные. Но под радостью мы с тобой понимаем нечто совсем другое. Но я рад, что тебе хорошо.

– Спасибо.

Морис уже не в первый раз подумал, что его строгий на вид дядя на самом деле чуткий и добрый.

Теперь Ральф заметил стройную фигуру, стоявшую в дверях черной лестницы.

– О, Примми! Пришла взглянуть на елку?

– Она такая красивая, сэр.

– Тебе не кажется, что слишком высока?

– Нет, сэр. Очень праздничная.

– Очень праздничная, вы слышали? Совершенно верно, девочка, она чертовски праздничная. Хочешь помочь?

– Да, сэр, если можно.

– Тогда за дело.

Ральф занял свое прежнее место у камина. Примми поймала на себе взгляд Венеции.

– Мадам?

– Все в порядке, Примми. Мы рады, что ты нам поможешь.

– Спасибо, мадам.

Примми, как и все домочадцы, знала, что отдавал распоряжения всегда мистер Теннант, но миссис Теннант обязательно должна была одобрить. Примми восхищалась своим хозяином, но также уважала хозяйку за ее доброту и спокойствие.

– Я слезаю! – крикнула Тея. – Кто-нибудь еще хочет залезть наверх?

– Спасибо. Лично я воздержусь, – сказал Обри.

– Далси?

– Не полезу, даже если мне заплатят.

– Прости, я не переношу высоты. – Морис подал Тее руку, чтобы помочь ей спуститься. – А как Примми?

– Примми! Отличная мысль. Ты наверняка не прочь залезть на стремянку.

– Конечно, мисс. Но вы уверены, что больше никому не хочется… – Примми была совершенно в этом убеждена, но тем не менее подобное предложение было сделать необходимо.

– Ты же слышала, что они ответили! – воскликнула Тея. – Мужчины такие трусы.

– Хорошо, мисс, я полезу.

Морис, глядя в спину Примми, которая уже карабкалась наверх, держась за ступени одной рукой, а другой придерживая черную юбку, испытал неожиданное волнение. Он и раньше замечал это за собой, когда смотрел вслед девушке, спешащей по своим делам. У нее была фигура, которую принято называть излишне стройной – худощавая, почти мальчишеская. Прямые линии платья подчеркивали ее изящество. Хрустящий фартук, всегда ослепительно-белый, был так накрахмален, что походил на доспехи. Но было что-то трогательное в широких лентах, пересекающих ее узкие плечи, и в большом, похожем на огромную белоснежную бабочку банте над ее покачивающимися бедрами. Морис заметил, что в присутствии Примми у него всегда от волнения перехватывает горло и к лицу приливает кровь. Примми была наблюдательна, и это только усиливало его смущение. А что, если она понимает, какое впечатление производит? Когда она смотрела на него, ее маленькое бледное кошачье личико всегда было спокойным, глаза холодными, губы плотно сжаты – просто образец достоинства. И все же, может быть, она его провоцировала? Он снял очки и принялся яростно их протирать.

– Мистер Морис?

По интонации Морис понял, что Примми окликает его уже не в первый раз. Он поднял глаза, быстро огляделся и с облегчением заметил, что все остальные находятся по другую сторону елки.

– Прости, Примми, что такое?

– Дайте мне, пожалуйста, вот это.

– Ах да, конечно.

Тея поддразнивала Обри:

– Как тебе понравился обед на заводе? Этот ужасный мистер Баргес предлагал тебе печенье?

В сочельник Ральф Теннант всегда устраивал на заводе рождественский обед. А мистер Баргес был мастером, которому Обри, в отличие от отца, упорно не доверял.

– Нет, не довелось. К счастью, я с ним ни разу не столкнулся.

– Обед всем понравился?

– Наверное… Не знаю. Это простая формальность, необходимый жест. Особенно в такое время, как сейчас. Мы должны ублажать рабочих.

– Ох, Обри! – Голубые глазки Далси насмешливо округлились, она расхохоталась. – Это ты, что ли, ублажал рабочих?

– Я делаю все, что в моих силах. И не пойму, черт возьми, что здесь смешного.

– Ладно, не дуйся! Мы вовсе не думали смеяться, – весело соврала Тея. – Просто вспомнили мистера Баргеса в его шляпе.

Они с Далси снова засмеялись, Обри тоже улыбнулся, но встретился взглядом с Морисом и быстро отвернулся.

Венеция смотрела на живописную картину, которую сейчас представляла собой ее семья. Повинуясь охватившим ее чувствам, она дотронулась до руки Ральфа и сжала ее.

– У нас будет прекрасное Рождество, – тихо проговорила она, словно давая себе обещание, непонятно почему, но ей было немного грустно.

Во дворе Джордж Роулз распряг пони и, сделав еще пару дел, которые поручил ему отец, заглянул в окно гостиной, где возле елки расположились Теннанты. Высокая мисс Тея в зеленой юбке сама была похожа на молодую елочку. У него сильно забилось сердце. Он был горд оттого, что доставил ей радость, привезя эту елку, самую большую из всех, что когда-либо устанавливали в Чилвертон-Хаус. Самую большую и самую красивую.

Вдруг миссис Теннант встала и подошла к окну, чтобы задвинуть шторы. Джордж отпрянул. Шторы закрылись. Стало темно, лежавшие у стен дома сугробы светились причудливым отраженным светом. Покачиваясь и кружась, в воздухе плыли таинственные молчаливые снежинки, заглушая все звуки.

Джордж поднял воротник и отправился домой.