– Врачи говорят, что это последствия стресса. Прописывают витамины и покой. Но я знаю, что это не так. – Мужчина повернулся к ней. – Я знаю, что есть вещи, которые я должен помнить, но не помню. И есть вещи, которые я помню, но знаю, что их не было.

– Что ты имеешь в виду?

Мужчина замолчал. Его лицо стало жёстким, замкнутым.

– Ничего. Забудь.

– Я не могу забыть, когда ты просыпаешься по ночам с криком. Ты видишь один и тот же сон уже полгода. Комната, женщина, ребёнок. Ты рассказывал мне. А теперь говоришь, что ничего не помнишь?

Лина почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Комната. Женщина. Ребёнок.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Сердце забилось быстрее, и система тут же отреагировала: на периферии зрения появилось предупреждение – учащение пульса, риск десинхронизации.

– Не сейчас, – прошептала она. – Не сейчас.

Она заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Сосредоточиться на запахах, на текстурах, на деталях, которые вернут её в состояние наблюдателя, а не участника.

Мужчина и женщина всё ещё сидели в гостиной, но разговор ушёл в сторону. Бытовые детали, ссора о деньгах, о времени, проведённом на работе. Лина слушала краем уха, а сама думала о том, что только что услышала.

Сон. Комната, женщина, ребёнок. Те же образы, что преследовали её саму каждую ночь. Совпадение? Или что-то большее?

Она вспомнила, что Борис говорил о Воронове. О профессоре Ковальски. О нулевом контуре. О людях, у которых стирали память.

– Выхожу, – сказала она системе. – Завершаю погружение.

Подтверждение. Выход из нейрокода. Глубина: первый слой.

Мир начал распадаться. Гостиная, дождь, голоса – всё пошло рябью, как отражение в воде, которую замутили. Лина почувствовала знакомое ощущение – чужое воспоминание отпускало её, выталкивало обратно в собственное тело.

Она открыла глаза.

Потолок мастерской. Капсула. Свет, слишком яркий после серого дня из чужой памяти.

Лина села, стащила нейрообруч. Лоб был влажным, руки дрожали. Она посмотрела на экран терминала: погружение длилось семнадцать минут. Ей показалось – час.

– Борис, – сказала она в коммуникатор.

– Слушаю.

– В архиве Вероники есть аномалия.

– Какая?

– Её муж теряет память. И видит сны. Те же самые сны, что и я.

Пауза. Борис молчал так долго, что Лина уже подумала, не отключилась ли связь.

– Ты уверена? – спросил он наконец.

– Абсолютно. Комната, женщина, ребёнок. Он описал это почти дословно.

– Это может быть совпадением. Символы, которые…

– Борис, – перебила она. – Я знаю, что такое совпадение, а что – нет. Моя синестезия не сработала на ложь в этом архиве. Но она сработала на другое. На связь. Запах этого воспоминания – такой же, как у моих собственных снов. Это не просто похоже. Это одно и то же.

Борис выдохнул. Она услышала, как он зажигает сигарету – треск зажигалки, первый глубокий затяг.

– Я проверю мужа Вероники, – сказал он. – Посмотрю, есть ли у него связи с «НейроКоном» или с кем-то из их клиентов. Но сейчас у нас другая задача. Клиент ждёт.

– Я знаю.

– Ты готова?

Лина посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали, но уже слабее. Она сжала пальцы в кулак, разжала. Чувствительность вернулась.

– Готова, – сказала она.

– Тогда спускайся. И, Лина… – Борис помолчал. – Будь осторожна. Не только с Марком. С собой тоже. То, что ты увидела в обычном заказе, может быть случайностью. А может быть, это уже начало.

– Чего?

– Я не знаю. Но я не верю в совпадения. Никогда не верил.

Она отключила связь.

Встала, прошла к столу, налила стакан воды. Выпила залпом, чувствуя, как холод стекает по пищеводу, разливается внутри, гасит остатки дрожи. Посмотрела на экран, где всё ещё был открыт архив Вероники. На секунду ей захотелось погрузиться снова, копнуть глубже, увидеть тот самый сон, который описывал мужчина. Узнать, тот ли это сон, что снится ей.

Но она закрыла окно.

Не сейчас. Сначала Марк. Потом – всё остальное.

Она поправила волосы, одёрнула свитер, глубоко вздохнула. Запах стерильности из архива Воронова всё ещё витал в мастерской, смешиваясь с мятой и озоном. Она открыла дверь и шагнула в коридор.

В комнате для встреч было темно.

Лина щёлкнула выключателем, и светодиодные панели на потолке зажглись мягким, приглушённым светом. Комната была маленькой, без окон, с одним столом, двумя стульями и стенами, обшитыми такими же нейроизоляционными панелями, что и в мастерской. Здесь она принимала клиентов, которые предпочитали личное общение цифровому.

Борис сидел в углу, положив трость на колени. Рядом с ним – на стуле, который Лина не помнила, чтобы ставила, – сидел мужчина в сером пальто.

Марк.

Он не встал, когда она вошла. Просто повернул голову, и Лина впервые увидела его вживую, а не через камеру.

Лицо было таким же, как на фото, – правильные черты, тяжёлый подбородок, высокий лоб. Но глаза… глаза были неживыми. Не мёртвыми – нет, они двигались, моргали, фокусировались на её лице, но в них не было того, что Лина привыкла видеть в глазах живых людей. Ни тепла, ни холода, ни любопытства. Только спокойная, абсолютная пустота, как у человека, который давно перестал удивляться.

– Лина Соболева? – спросил он. Голос был низким, ровным, без эмоций.

– Да, – она села напротив. – А вы – Марк.

– Марк, – подтвердил он. – Только Марк.

Он не предложил руки. Не улыбнулся. Просто смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего Лине захотелось отодвинуть стул. Не угроза – скорее, отсутствие чего-то человеческого, что обычно присутствует даже у самых закрытых людей.

– Борис рассказал мне о заказе, – сказала она, беря инициативу в свои руки. – Архив Алексея Воронова. Три года назад. Самоубийство.

– Да.

– Почему вы обратились ко мне, а не к своей службе безопасности?

Марк склонил голову набок. Жест был почти птичьим, неестественным.

– Потому что моя служба безопасности не видит того, что видите вы.

– И что же я, по-вашему, вижу?

– Правду.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде или времени суток. Лина почувствовала, как по спине пробежал холод. Она бросила быстрый взгляд на Бориса. Тот сидел неподвижно, лицо каменное, но пальцы на трости побелели.

– Я не волшебник, – сказала Лина. – Я анализирую нейрокод. Если в архиве нет аномалий, я их не найду.

– Аномалии есть, – Марк достал из внутреннего кармана пальто нейроноситель, такой же, как тот, что она уже видела, и положил на стол. – Это копия. Оригинал хранится в центральном архиве «НейроКона». Если вы найдёте то, что нужно, – оплата в три раза выше оговорённой.

– Что именно я должна найти?

– То, что не принадлежит Воронову.

Лина ждала продолжения. Марк молчал.

– Это всё? – спросила она.

– Это всё, что вам нужно знать.

– Мне нужно знать, что я ищу. Чужую память? Внедрённые воспоминания? Следы взлома? Я не могу работать с такой формулировкой.

Марк смотрел на неё долгую секунду. Потом его губы тронула улыбка – тонкая, почти незаметная, но Лина её увидела. И запах, который она почувствовала в этот момент, заставил её внутренности сжаться.

Горелая пластмасса. Ложь.

– Вы ищете лицо, – сказал Марк. – Лицо человека, которого Воронов видел перед смертью. Это лицо не должно было остаться в его памяти. Но оно осталось.

– Почему не должно было?

– Потому что тот, кто был в комнате, не существует. По крайней мере, не существует в том виде, в котором его запомнил Воронов.

Лина нахмурилась.

– Вы говорите загадками. Если вы хотите, чтобы я взялась за эту работу, будьте откровенны.

– Откровенность – это роскошь, которую мы не можем себе позволить, – Марк встал. – Архив у вас. Условия те же, что в контракте. Если найдёте лицо – свяжитесь со мной. Если нет – уничтожьте носитель и забудьте, что этот разговор был.

Он направился к двери, не оглядываясь.

– Марк, – окликнула его Лина.

Он остановился.

– Что случилось с Алексеем Вороновым?

Марк обернулся. В его глазах мелькнуло что-то – на секунду, на долю секунды, и Лина успела это заметить. Не пустота. Не холод. Боль. Глубокая, старая, запечатанная под слоями чужой личности.

– Он увидел то, что не должен был видеть, – сказал Марк. – И решил, что правда стоит того, чтобы умереть.

Дверь закрылась.

Лина осталась сидеть, глядя на пустой стул. Борис тяжело вздохнул, потёр лицо.

– Ну что, – сказал он. – Теперь ты знаешь, с кем имеешь дело.

– Я ничего о нём не знаю, – ответила Лина. – Кроме того, что он врёт. Всё время, пока говорил, от него пахло горелой пластмассой.

– Он врёт, но не о том, что в архиве есть лицо, – Борис кивнул на носитель. – В этом он прав.

Лина взяла кристалл-стик. Он был тёплым – только что из кармана. Она повертела его в пальцах, поднесла к свету.

– Ты проверил? – спросила она.

– Только поверхностно. Архив действительно содержит фрагменты, которые не соответствуют нейрокоду Воронова. Чья-то чужая память. Но чтобы понять, чья, нужно погружаться глубоко. На четвёртый, а то и пятый слой.

– Ты говорил, третий – максимум.

– Говорил. Но это было до того, как ты услышала про комнату, женщину и ребёнка.

Лина подняла голову.

– Ты думаешь, это связано?

– Я думаю, что если твои сны и сны мужа Вероники совпадают, а в архиве Воронова есть чужое лицо, то всё это имеет один источник. И этот источник – «НейроКон». Или, точнее, то, что они делали с людьми, которые не могли защитить свою память.

– Нулевой контур, – сказала Лина.

– Да, – Борис кивнул. – Нулевой контур.

Она посмотрела на кристалл. Потом на капсулу в соседней комнате, видневшуюся в проёме двери.

– Я сделаю это, – сказала она. – Завтра. Сегодня мне нужно подготовиться.

– Сегодня тебе нужно выспаться, – Борис поднялся, опираясь на трость. – И подумать, готова ли ты к тому, что увидишь. Потому что если лицо в архиве Воронова – это лицо из твоего сна, назад дороги не будет. Ты войдёшь в чужую память и, возможно, узнаешь, кто ты на самом деле.

– А если я не готова?

– Тогда уничтожь носитель. Скажи Марку, что ничего не нашла. Получишь свои деньги и будешь жить дальше, как жила.

– Со снами. С дырой в памяти. С вопросами, на которые никто не ответит.

Борис пожал плечами.

– Это тоже жизнь. Не самая плохая.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

– Лина, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты знаешь, что я был когда-то таким же, как ты. Погружался глубоко, искал правду. И я нашёл её. Но когда вышел, понял, что правда – это не то, что делает тебя свободным. Это то, что делает тебя мишенью.

Он вышел. Дверь закрылась, щёлкнули замки.

Лина осталась одна в комнате для встреч, с кристаллом в руке, с архивом Вероники, открытым на терминале, с лицом из сна, которое мерещилось ей в каждом углу.

Она подошла к капсуле, открыла крышку. В считывателе всё ещё лежал кристалл с архивом Воронова. Рядом – второй, с архивом, который только что принёс Марк.

Она взяла оба, положила на стол, рядом. Посмотрела на них.

Потом выключила свет и вышла из мастерской.

Завтра она сделает то, чего не делала семь лет. Погрузится глубже третьего слоя. Войдёт в чужую память, которая, возможно, окажется её собственной.

Или, что хуже, окажется чьей-то чужой памятью, внедрённой в её голову так давно, что она уже не отличала её от себя.

В коридоре, перед выходом на улицу, она остановилась. Прижалась лбом к холодной стене.

– Кто я? – спросила она тихо. Стена не ответила.

Лина открыла дверь и шагнула в серый, пахнущий дождём и выхлопами город, зная, что завтрашний день изменит всё.

Она вернулась в мастерскую в полдень следующего дня, и первое, что увидела, – светящийся индикатор на панели управления: кто-то уже был здесь.

Лина замерла на пороге, прислушиваясь к запахам. Озон, металл, мята – её. И поверх всего этого – чужой. Тяжёлый, плотный, с горьковатой ноткой, похожей на дым от тлеющей изоляции. Марк. Он приходил, пока её не было.

Она медленно обошла помещение. Ничего не тронуто: стол, кресло, терминал, капсулы. Даже кристаллы с архивами лежали на прежнем месте – два серых прямоугольника на чёрной подложке. Но она знала, что он был здесь. Воздух хранил его присутствие, как хранит запах табака даже после того, как окна открыты.

Лина подошла к терминалу. Журнал доступа показывал, что система не активировалась. Но Борис учил её: в «НейроКоне» умеют оставлять следы, которые не видны обычным программам. Она запустила свою – самодельную, написанную Борисом на старом, давно забытом языке, который никто не патрулировал.

Сканер пробежался по логам. Три секунды – ничего. Пять – задержка. На седьмой мигнул жёлтый индикатор.

Обнаружено внешнее сканирование. Время: 09:14. Источник: неизвестен. Метод: пассивная нейросенсорика.

Пассивная нейросенсорика. Лина знала, что это значит: кто-то стоял в мастерской, не прикасаясь к оборудованию, и считывал остаточные нейросигналы – те, что остаются в воздухе после погружений, как запах пота после тренировки. Такая технология была только у корпоративной безопасности и военных.

Марк проверял её. Искал что-то. Или кого-то.

Она удалила лог, выключила сканер и села в кресло. Руки не дрожали – она подавила дрожь ещё на подходе к дому. Но внутри всё клокотало: злость, страх, любопытство. Семь лет тишины, и вот за два дня её мир превратился в осиное гнездо.

Она взяла оба кристалла – тот, что пришёл через Бориса, и тот, что принёс Марк. Положила в левую ладонь, прикрыла правой. Закрыла глаза. Синестезия откликнулась сразу: левый пах стерильностью, ровной, бездушной, как больничная простыня. Правый – горелой пластмассой, ложью, но под ней, глубоко, что-то ещё. Тёплое, живое, пульсирующее, как сердце.

Она открыла глаза и посмотрела на время. 11:47. Марк должен был прийти в двенадцать.

У неё было тринадцать минут.

Лина быстро набрала сообщение Борису: «Он был здесь утром. Сканировал помещение. Ты знал?»

Ответ пришёл через минуту: «Да. Я его встретил. Сказал, что ты работаешь над заказом и будешь готова к полудню. Он хотел войти, я не пустил. Но он всё равно нашёл способ заглянуть».

– Как он это сделал? – спросила она вслух, хотя Борис не мог её слышать.

Следующее сообщение: «У него имплант. Не спрашивай, какой. Я таких не видел. Он может считывать нейрофон даже через изоляцию. Твои сны – тоже».

Лина почувствовала, как кровь отливает от лица. Её сны. Комната, женщина, ребёнок. Лицо, которого она не могла разглядеть. Марк мог видеть это. Мог знать о её кошмарах больше, чем она сама.

Она набрала: «Ты сказал ему про сны?»

«Нет. Но ему и не нужно. Он и так знает. Лина, этот человек – не просто клиент. Он – часть того, что с тобой сделали. Будь готова».

Лина отложила коммуникатор. Посмотрела на свои руки. Они не дрожали – она не позволяла.

В дверь постучали ровно в двенадцать.

Она открыла сама.

Марк стоял на пороге, такой же, как вчера: серое пальто, гладко зачёсанные волосы, лицо без единой морщины. Но сегодня в его облике было что-то новое. Он не скрывал, что рассматривает её, – взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, опустился к рукам, к пальцам, которыми она держалась за дверную ручку.

– Вы не спали, – сказал он. Не вопрос – утверждение.

– Спала, – ответила Лина. – Плохо.

– Это нормально. Перед глубоким погружением многие не спят.

Она отступила, пропуская его внутрь. Марк вошёл, огляделся, но теперь не так, как утром, когда сканировал помещение. Теперь его взгляд был почти человеческим – он рассматривал вещи: стул у стола, кружку с остывшим кофе, мятные леденцы в прозрачной вазе. Остановился у капсул.

– «Сомна-7», – сказал он. – Модифицированная.

– Да.

– Борис постарался. Он был хорошим инженером.

– Был?

Марк повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

– Он вам не сказал? Борис уехал. Сегодня утром, сразу после того, как мы с ним встретились. Сказал, что ему нужно «проветриться». Оставил ключи у консьержа.

Лина почувствовала, как внутри всё оборвалось. Борис уехал. Не предупредив. Не попрощавшись. Просто исчез, как всегда исчезал, когда чувствовал опасность. Она знала эту его привычку – за семь лет он так делал трижды. И каждый раз возвращался через неделю-другую, с новыми документами и новыми историями.

Но сейчас это было не так. Сейчас это было по-другому.

– Он вернётся, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Надеюсь, – Марк прошёл к столу и сел на стул, который вчера занимал Борис. – Но боюсь, что в ближайшее время это будет сложно. Я вчера забыл предупредить: ваш оператор находится в розыске. Старое дело, ещё до того, как вы познакомились. Взлом корпоративной сети, кража нейрокодов. Ему светит лет десять, если поймают.

– Вы угрожаете?

– Предупреждаю. – Марк сложил руки на столе. – Я хочу, чтобы мы понимали друг друга. Вы делаете свою работу, я плачу. Никто никому не мешает. Но если вы решите, что можете манипулировать мной или скрывать результаты… – он сделал паузу, – у меня есть рычаги, чтобы сделать вашу жизнь очень некомфортной.

Лина села напротив. Посмотрела ему в глаза. Вчера они казались пустыми. Сегодня в них была сталь.

– Вы хотите, чтобы я погрузилась в архив Воронова и нашла лицо, которое там не должно быть. Что дальше?

– Дальше – моя забота.

– А если я найду не только лицо? Если там есть что-то ещё? Данные, имена, доказательства преступлений?

– Вы архивариус, а не следователь. Ваша задача – найти аномалию, а не расследовать её.

– А если я найду доказательства того, что «НейроКон» стирал память людям без их согласия? Что вы делали с Вороновым? Что вы сделали с профессором Ковальски?

Марк не моргнул.

– Вы много знаете для человека, который семь лет просидел в подвале и проверял измены.

– Я знаю достаточно, чтобы не лезть в дела, которые могут меня убить. Но я также знаю, что если вы так настойчиво ищете это лицо, значит, оно нужно вам больше, чем мне. И значит, у меня есть право задавать вопросы.

Марк молчал. Тишина в мастерской стала плотной, почти осязаемой. Лина чувствовала запах горелой пластмассы – он усилился, заполнил комнату, смешался с озоном и мятой.

– Хорошо, – сказал наконец Марк. – Один вопрос. Один ответ. Но потом вы погружаетесь и не задаёте больше ничего.

– Почему Воронов покончил с собой?

– Он не покончил, – Марк произнёс это так спокойно, как будто говорил о погоде. – Его убили. Официальная версия – самоубийство, потому что так проще для корпорации. Но на самом деле его выбросили из окна. За то, что он скопировал архив, который сейчас лежит у вас.