– Что они не доверяют своей службе безопасности. Или что то, что они ищут, находится в самом «НейроКоне». Или – третий вариант – что они ищут не данные, а человека, который эти данные сможет прочитать.

– Меня, – сказала Лина.

Борис кивнул.

Она положила кристалл обратно на стол. Посмотрела на него. Потом на Бориса.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась?

– Я хочу, чтобы ты подумала. Семь лет ты строила эту мастерскую. Семь лет ты была невидимкой. А теперь появляется кто-то с деньгами и красивой историей, и ты готова всё это бросить ради одного погружения?

– Я не собираюсь ничего бросать, – сказала Лина. – Я просто сделаю свою работу.

– Свою работу, – Борис усмехнулся, на этот раз грустно. – Лина, ты семь лет работала на измены, кражи, бытовые разборки. Ты не копала глубже третьего слоя. Ты не задавала вопросов, потому что вопросы ведут туда, откуда нет возврата. А этот заказ – это не измена мужа. Это «НейроКон». Это люди, которые стёрли память тысячам людей и назвали это «терапией». Это люди, которые знают о тебе больше, чем ты сама.

Лина подняла голову.

– Что ты сказал?

Борис помолчал. Его лицо стало жёстким, глаза сузились.

– Я сказал, что они знают о тебе. Ты думаешь, я не проверял, когда впервые к тебе пришёл? Твоя медицинская карта, твоё детство, твоя амнезия – всё это имеет гриф «НейроКона». Ты была их пациенткой. Или подопытной. Я не знаю. Но знаю, что если ты возьмёшь этот заказ, ты войдёшь в их систему, и они это увидят. И тогда вопросы начнутся.

Лина встала. Подошла к окну, выходящему в подвальный колодец, где вечно было темно и сыро. Прижалась лбом к холодному стеклу.

– Ты думаешь, я боюсь?

– Я думаю, что ты должна бояться. Это нормально.

– Нормально, – повторила она. – А знаешь, что ненормально? Ненормально, что я не помню своё детство. Ненормально, что у меня в голове есть дыра размером в двенадцать лет, и никто не может объяснить, почему. Ненормально, что я вижу во сне одну и ту же комнату, одну и ту же женщину, одного и того же человека, чьё лицо я не могу разглядеть, и просыпаюсь с чувством, что меня ограбили.

Она повернулась к Борису.

– Если этот архив хоть как-то связан с тем, что со мной сделали, я должна это знать.

– А если не связан?

– Тогда я заработаю кучу денег и уйду на покой. Ты же сам сказал: сумма большая.

Борис тяжело вздохнул, потер лицо ладонями. Жест был усталым, почти смиренным.

– Я знал, что ты так ответишь, – сказал он. – Поэтому я не стал отказываться. Я принял заказ.

Лина удивлённо посмотрела на него.

– Что?

– Клиент придёт сегодня. Я назначил на двенадцать. – Борис посмотрел на часы. – Через полтора часа.

– Ты мог бы предупредить.

– Предупредил бы – ты бы начала готовиться, перепроверять, волноваться. А так – просто сделаешь, как всегда. Войдёшь в капсулу, погрузишься, посмотришь. Если ничего не найдёшь – получишь деньги и забудешь. Если найдёшь – решим, что делать дальше.

– Ты уверен, что клиент – тот, за кого себя выдаёт?

– Я проверил всё, что мог. Его биометрия чиста, документы настоящие. Но – Борис понизил голос – я проверил и другое. Тот человек, который придёт, он работает в «НейроКоне» уже десять лет. Начинал в службе безопасности, потом перешёл в отдел по работе с инцидентами. Его имя – Марк. Фамилии у него нет, по крайней мере в тех базах, к которым у меня есть доступ. Но есть кое-что ещё.

Он вытащил из кармана сложенный лист бумаги – настоящей, не цифровой. Лина взяла, развернула. Это была распечатка старого фото, такого же старого, как то, что лежало в её шкафу. На фото – двое мужчин. Один был явно моложе, в тёмном костюме, с гладко зачёсанными волосами. Второй – старше, с жёстким лицом, в белом лабораторном халате.

– Профессор Ковальски, – Борис ткнул пальцем в старшего. – И его сын, Даниэль. Даниэль Ковальски. Погиб в автокатастрофе за год до того, как его отец «погиб» в «Атласе-7». Официально – мертв.

Лина перевела взгляд с фото на Бориса.

– А тот, кто придёт?

– Тот, кто придёт, носит имя Марк. Но лицо у него – вот этого человека. Даниэля Ковальски. Или его точная копия.

– Ты хочешь сказать, что он воскрес?

– Я хочу сказать, что в «НейроКоне» умеют делать с личностями такие вещи, о которых мы с тобой даже не догадываемся. И если этот Марк – тот, кем он кажется, то он прошёл через процедуру, которая называется «нулевой контур». Полное стирание личности и загрузка новой. Или – частичное. Я не знаю. Но я знаю, что если такой человек интересуется архивом Воронова, то это не просто проверка. Это охота.

Лина аккуратно сложила фото и вернула Борису.

– Ты поэтому пришёл? Чтобы предупредить?

– Я пришёл, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И чтобы ты обещала мне одно.

– Какое?

Борис посмотрел ей прямо в глаза. В его выцветших зрачках мелькнуло что-то, что Лина видела всего несколько раз за семь лет. Страх.

– Если во время погружения ты увидишь то, что тебе не понравится, – не пытайся копать дальше. Выходи сразу. Даже если тебе покажется, что ты на грани открытия. Даже если ты почувствуешь, что сейчас всё поймёшь. Выходи. Потому что люди, которые копали в «НейроКоне» слишком глубоко, заканчивали так же, как Воронов. Или как Ковальски.

– Я поняла, – сказала Лина.

– Ты ничего не поняла, – Борис встал, опираясь на трость, которую держал у стула. – Но выбора у меня нет. Я слишком стар, чтобы отговаривать молодых. Только помни: если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя вытащить. Ты сама зашла – сама выходи.

Он направился к двери, шаркая ногой. У порога остановился, не оборачиваясь.

– Клиент будет ровно в двенадцать. Я его встречу, проверю ещё раз на входе. Если всё чисто – запущу. Если нет – дам сигнал. Условный.

– Какой?

– Ты услышишь. Просто будь готова.

Дверь открылась, и Борис вышел, оставив после себя запах табака, старого металла и чего-то ещё – тяжёлого, кисловатого, похожего на запах перед грозой.

Лина осталась одна.

Она посмотрела на кристалл-стик, лежавший на столе. Взяла его, подошла к капсуле погружения, открыла крышку слота. Засунула носитель в считыватель. Система пискнула, подтверждая загрузку.

На экране терминала высветилось имя: Воронов А.И., архив № НК-781-34-К. Дата создания: 14.03.2038. Статус: опечатан.

Лина коснулась пальцем строки. Система запросила допуск. Она ввела код, который прислал Борис. Архив открылся.

Перед ней развернулась нейрокарта. Тысячи точек, соединённых нитями воспоминаний, образов, ощущений. Она смотрела на эту карту и чувствовала то, что не могло быть передано цифрами. Запах. Слабый, едва уловимый, но отчётливый.

Стерильность.

Архив пах стерильностью. Так пахнут операционные после обработки, так пахнут новые, ни разу не использованные вещи. Так не пахнет живая память. В живой памяти всегда есть примеси – пота, слёз, страха, радости. А здесь было чисто. Слишком чисто.

Лина отступила от капсулы.

– Система, время.

11:14.

Сорок шесть минут до встречи.

Она прошла к столу, взяла мятный леденец, сунула в рот. Резкий холод обжёг язык, пробился сквозь стерильный привкус, который уже начал въедаться в обоняние.

Она села в кресло, закрыла глаза и попыталась представить, что скажет этому Марку. Как будет торговаться. Какие вопросы задаст. От каких ответов отмахнётся.

Но мысли утекали в другую сторону. Туда, где в её собственной памяти зияла чёрная дыра. Туда, где во сне повторялась одна и та же комната. Туда, где лицо из кошмара смутно напоминало лицо человека на старом фото, которое принёс Борис.

Она открыла глаза.

В капсуле, в считывателе, лежал архив человека, который видел то, что его убило. И этот архив пах стерильностью. Так же, как пахла её собственная память после того, как врачи «стёрли травму».

– Совпадение, – сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, неубедительно.

Вентиляция загудела, прогоняя воздух. Запах стерильности стал слабее, но не исчез.

Лина встала, подошла к стене с нейроизоляционными панелями, коснулась пальцами холодной поверхности. Семь лет она строила этот кокон, чтобы защититься от внешнего мира. И вот теперь мир пришёл к ней сам. В образе мертвеца по имени Марк, с архивом мертвеца по имени Воронов, с вопросами, на которые у неё не было ответов.

Она услышала звук за минуту до того, как он раздался.

Сначала – вибрация. Лёгкая, едва заметная, передающаяся через пол. Потом – гул, низкий, басовитый, от которого задребезжали стёкла в окне, выходящем в подвальный колодец. Потом – шум мотора, стихающий до ровного урчания.

Машина остановилась прямо у входа.

Лина подошла к монитору камеры наружного наблюдения. Экран высветил картинку: чёрный седан без опознавательных знаков, припаркованный у самого тротуара. Из него вышел мужчина в сером пальто.

Лина увеличила изображение. Лицо – чёткое, симметричное, с резкими скулами и тяжёлым подбородком. Такое же, как на фото, которое показывал Борис. Только старше. И холоднее.

Мужчина поднял голову и посмотрел прямо в камеру.

Лина невольно отшатнулась от экрана. Она знала это чувство – когда кто-то смотрит на тебя через объектив, находясь за сотни метров, и ты всё равно ощущаешь его взгляд на своей коже.

– Борис, – сказала она в коммуникатор. – Он пришёл.

– Вижу, – голос Бориса был сухим, деловым. – Проверяю. Сиди тихо.

На экране Марк достал из кармана пальто небольшое устройство, приложил к дверному замку. Лина не видела, что именно он делал, но через несколько секунд дверь подъезда щёлкнула и открылась.

– Как он прошёл? – спросила она.

– У него есть ключ, – ответил Борис. – Не электронный, старый, механический. Такие выдают только резидентам и… – он замолчал.

– И кому?

– И тем, кто имеет допуск к объектам особой важности. Лина, он не просто сотрудник «НейроКона». У него допуск уровня «нуль». Такие люди могут заходить куда угодно, когда угодно, без предупреждения.

На экране Марк шёл по коридору первого этажа. Камеры фиксировали его шаги: размеренные, точные, без единого лишнего движения. Он шёл так, как ходят люди, привыкшие, что пространство подчиняется им.

– Я иду к нему, – сказал Борис. – Если через пять минут не выйду на связь – уходи через чёрный ход.

– Борис…

– Молчи и слушай. Я сказал – уходи.

Связь оборвалась.

Лина осталась в тишине мастерской, глядя на экран, где Марк уже поднимался по лестнице на второй этаж. Его лицо на камерах было спокойным, почти безразличным. Но она чувствовала запах, который шёл от него даже через экран, через стены, через всё расстояние, что их разделяло.

Горелая пластмасса.

Он лгал. С самого начала, с того момента, как вышел из машины, он нёс с собой ложь. Такую плотную, что она просачивалась сквозь нейроизоляцию, сквозь бетон, сквозь годы её осторожности.

Лина перевела взгляд на капсулу, где в считывателе лежал архив Воронова. Стерильный, вычищенный, мёртвый.

Она вдруг поняла, что эти два запаха – горелая пластмасса и стерильность – связаны. Что Марк и архив Воронова – это две части одной головоломки.

И что она только что приняла решение, которое изменит всё.

Лина подождала ровно три минуты после того, как Борис отключился.

Тишина. В мастерской – только гул вентиляции, стрекот часов на стене, её собственное дыхание. На экране камеры наружного наблюдения – пустой коридор второго этажа. Марк скрылся из виду, и это было хуже, чем если бы он стоял перед дверью.

– Борис, – позвала она в коммуникатор. – Ответь.

Молчание.

– Борис, это не смешно. Ответь.

Тишина. Даже не шипение помех – полная, стерильная пустота, как будто канал связи перестал существовать.

Лина подавила желание вскочить и побежать к чёрному ходу. Она дала себе слово, что будет ждать пять минут. Ровно пять. Борис знал, что делал. Если он сказал «уходи через пять минут», значит, у него был план. Или, по крайней мере, он думал, что план есть.

Она перевела взгляд на капсулу. В считывателе всё ещё лежал архив Воронова, но она не собиралась погружаться в него до встречи с клиентом. Это было её правило: сначала оценить заказчика, потом – заказ. Люди говорили больше, чем хотели, особенно когда не знали, что их слова записываются, считываются, раскладываются на составляющие.

Три с половиной минуты.

Лина подошла к столу, взяла второй мятный леденец, сунула в рот. Холод прокатился по нёбу, пробиваясь сквозь привкус страха, который начал скапливаться в горле. Она ненавидела это чувство – когда тело решает испугаться раньше, чем разум успеет оценить угрозу. Колени становились ватными, пальцы немели, и в груди разрастался тяжёлый, липкий ком, который мешал дышать.

Четыре минуты.

Она посмотрела на экран терминала. Система показывала активность на первом этаже: дверь подъезда открылась, потом закрылась. Кто-то вошёл. Или вышел. Камеры в коридоре первого этажа не работали – Борис отключил их вчера, чтобы заменить блок питания, и не успел восстановить.

Четыре с половиной.

– Лина.

Голос Бориса раздался так внезапно, что она вздрогнула.

– Ты жив, – сказала она, и в голосе проскочило облегчение, которое она тут же подавила.

– Жив, – голос Бориса был спокойным, даже будничным. – Всё в порядке. Клиент на месте. Я провёл полную проверку – биометрия, нейроподпись, психопрофиль. Чистый.

– Ты сказал, у него допуск уровня «нуль».

– Сказал. Но это не делает его врагом. Это делает его… важным. Он ждёт внизу, в комнате для встреч. Я сказал, что ты закончишь текущий заказ и спустишься через полчаса.

– Текущий заказ? У меня нет…

– Теперь есть, – перебил Борис. – Я загрузил тебе в систему стандартный заказ от нашей постоянной клиентки, Вероники. Помнишь её? Женщина, которая каждые три месяца проверяет мужа.

– Да, – Лина вздохнула. – Опять?

– Опять. Она прислала новый архив вчера вечером, я положил в очередь. Сделай погружение, пока клиент ждёт. Это убьёт время, и ты будешь выглядеть занятой. А заодно проверишь, не врёт ли нам Марк своей чистотой. Если у него есть реакция на нейроактивность в твоей мастерской – он её увидит. Пусть видит обычную рутину.

Лина хотела возразить, но Борис был прав. Если Марк действительно охотился за чем-то, связанным с архивом Воронова, лучшей маскировкой, чем обычный рабочий день, не придумать.

– Хорошо, – сказала она. – Запускаюсь.

– Я буду на связи. И, Лина… – Борис помолчал. – Не углубляйся. Третий слой – максимум. Просто сделай работу и выходи.

– Знаю.

Она отключила коммуникатор.

Архив Вероники загрузился быстро. Лина видела его уже в третий раз за последние полгода. Каждый раз одно и то же: женщина средних лет, владелица небольшой сети кофеен, подозревает мужа – архитектора с седыми висками и привычкой задерживаться на работе. Первые два погружения не выявили ничего, кроме усталости и редких командировок. Но Вероника не унималась. Она платила исправно, и Лина перестала задавать вопросы.

Она легла в капсулу, надела нейрообруч. Холодный пластик плотно обхватил голову, сенсоры коснулись висков, затылка, темени. Система пискнула, проверяя контакт.

– Готовность, – сказала Лина.

Синхронизация: 98%. Нейрокод стабилен. Глубина погружения: первый слой.

Она закрыла глаза.

Переход всегда был самым странным.

Не сон, не явь, не воспоминание. Состояние между, когда тело ещё помнило, что лежит в капсуле, а сознание уже начинало скользить по чужой нейрокарте, как палец по натянутой струне. Лина научилась не сопротивляться этому скольжению. Она отпускала себя, позволяла системе вести, доверяла сенсорам, которые считывали чужой нейрокод и превращали его в ощущения.

Мир проявился постепенно.

Сначала – звуки. Гул уличного движения, приглушённый, далёкий, как будто доносился из-за толстого стекла. Потом – шум дождя. Мелкого, частого, который барабанил по карнизу где-то над головой. Потом – голоса. Двое. Мужской и женский, неразборчивые слова, но интонации: мужчина раздражён, женщина устала.

Потом – картинка.

Лина стояла в коридоре. Обычный коридор обычной квартиры: светлые стены, паркет, несколько фотографий в рамках. На фотографиях – улыбающиеся люди, пляж, горы, ребёнок, которого Лина не узнала. Чужой ребёнок, чужая жизнь.

Она сделала шаг. Пол под ногами был настоящим – она чувствовала его текстуру, лёгкую неровность паркетных плиток. Запахи: кофе, выпечка, чуть-чуть – дорогой мужской одеколон. И что-то ещё. Сладковатое, приторное, как переспелые фрукты. Страх. Женский страх, растворённый в воздухе, пропитавший стены, мебель, одежду.

Лина нахмурилась. В предыдущих погружениях этого запаха не было. Или она не замечала? Или Вероника добавила в архив что-то новое?

Она двинулась вперёд, к гостиной, откуда доносились голоса. Прошла сквозь дверной проём – в воспоминании двери не было, только арка, которую система дорисовала для целостности картины.

Гостиная была большой, светлой, с панорамными окнами. Дождь за окнами превращал город в серую акварель. На диване сидела женщина – Вероника, но моложе, чем в реальности, без следов усталости на лице. Напротив неё, в кресле, – мужчина. Тот самый архитектор с седыми висками.

Они не разговаривали. Просто сидели, глядя друг на друга, и в этом молчании было столько напряжения, что Лина почувствовала его как удушье. Она подошла ближе, стараясь не нарушать границ воспоминания. В архивах она была наблюдателем, не участником. Она не могла изменить прошлое, только видеть его.

– Ты опять врёшь, – сказала Вероника. Голос был ровным, но в нём звенела сталь.

– Я не вру, – ответил мужчина. – Я просто не говорю тебе всего.

– Это и есть ложь.

Мужчина отвернулся к окну. В профиль он был красивым – правильные черты, волевой подбородок, но глаза… глаза смотрели куда-то внутрь себя, как у человека, который давно сдался.

– Ты хочешь знать правду? – спросил он. – Правда в том, что я не помню, зачем пришёл домой вчера вечером. Я не помню, что ел на завтрак. Я не помню имени своего начальника, хотя работаю с ним пять лет. Моя память, Вероника, это решето. И каждую неделю дырок становится больше.

Лина замерла.

Это было не то, что она ожидала. Измена, ложь, скрытая жизнь – да. Но потеря памяти? Это было ближе к ней, чем она могла предположить.

– Ты проходил терапию? – спросила Вероника. – Врачи?