– Встреча на старом складе у порта, – сказал Дамир. – Территория нейтральная, но после того, что случилось с Еленой, я не доверяю нейтральности. Мы должны быть готовы к тому, что Марк придёт не один.

– Он сказал, что придёт один.

– Он убил Воронова. Он может солгать.

Лина кивнула. Она знала, что Дамир прав. Марк был опасен. Но она также знала, что он был не просто убийцей – он был человеком, который искал себя. И эта уязвимость могла стать их главным оружием.

– Что мы ему скажем? – спросила она.

– Правду, – сказал Дамир. – Частично. Мы скажем, что нашли в архиве Воронова лицо. Что это лицо принадлежит человеку, который был в комнате с женщиной и ребёнком. Мы скажем, что этот человек – профессор Ковальски. И что он всё ещё жив.

– А если Марк спросит, как это связано с ним?

– Тогда мы скажем ему, что профессор Ковальски – его отец. И что он загрузил свою личность в тело сына, когда понял, что его собственная жизнь под угрозой.

– Ты думаешь, он поверит?

– Он сам ищет доказательства. Он хочет поверить. Вопрос в том, что он сделает, когда узнает правду.

Лина подошла к карте, посмотрела на старый склад, отмеченный жёлтым кружком. Место было пустынным, без камер наблюдения, без охраны. Идеальное место для разговора, который никто не должен слышать.

– А если он попытается нас убить? – спросила она.

– Тогда мы будем готовы, – Дамир достал из ящика стола небольшой пистолет, положил на стол. – Я не хочу его убивать. Но если придётся выбирать между ним и тобой, я выберу тебя.

Лина посмотрела на оружие. Она никогда не стреляла. Её оружием была память, а не пули.

– Я не хочу, чтобы он умер, – сказала она. – Я хочу, чтобы он помог нам.

– Он поможет, если поймёт, что это его единственный шанс узнать правду. Если нет – мы найдём другой путь.

– Какой?

Дамир помолчал. Потом подошёл к капсуле, открыл крышку.

– Есть ещё один вариант, – сказал он. – Мы можем погрузиться в его память без его согласия. Использовать кристалл, который он дал нам, чтобы найти его слабые места, его страхи, его секреты. А потом использовать это против него.

– Это предательство.

– Это выживание, – Дамир посмотрел на неё. – Ты готова идти до конца, Лина? Или ты остановишься на полпути, потому что тебе жалко убийцу?

Лина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она вспомнила лицо мальчика Даниэля, его испуганные глаза, его слова: «Я боюсь, что стану кем-то другим». Она не хотела использовать его страхи против него. Но она также не хотела умирать, так и не узнав правду.

– Я не буду использовать его, – сказала она. – Я скажу ему правду. И если он выберет помочь нам – хорошо. Если нет – мы найдём другой способ.

– Другого способа нет, – повторил Дамир. – Ты должна это понять. Либо мы идём вместе с Марком, либо мы идём одни. Третьего не дано.

– Тогда мы пойдём одни.

– Ты готова умереть?

– Я готова узнать правду. А смерть – это не самое страшное, что может случиться. Хуже – жить, не зная, кто ты.

Дамир посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся – той же кривой, безрадостной усмешкой, которую Лина уже видела.

– Ты смелая, – сказал он. – Или глупая. Я ещё не решил.

– Может, и то, и другое.

– Возможно, – он подошёл к столу, взял пистолет, проверил магазин. – Тогда давай готовиться. Через три часа встреча. У нас мало времени.

Они потратили следующий час на то, чтобы продумать каждую деталь.

Дамир нарисовал карту склада, отметил входы, выходы, слепые зоны, места, где можно было укрыться в случае перестрелки. Он показал Лине, как пользоваться пистолетом – как снять с предохранителя, как прицелиться, как стрелять, не закрывая глаза.

– Ты не будешь стрелять, – сказал он, забирая оружие. – Твоя задача – говорить. Моя – защищать.

– А если он…

– Если он попытается сделать что-то, что мне не понравится, я его остановлю. Не обязательно убивать. Достаточно выстрелить в ногу, чтобы он потерял мобильность.

Лина кивнула. Она не хотела, чтобы Марк пострадал. Но она понимала, что в их мире, где правда стоила жизни, иногда приходилось выбирать меньшее зло.

– Что мы скажем ему про Елену? – спросила она.

– Правду. Что её убили. Что мы успели забрать кристалл. Что теперь он – наш единственный шанс.

– Он не поверит, что мы не причастны к её смерти.

– Он проверит. У него есть доступ к корпоративным базам. Он узнает, что на дом напали дроны. И поймёт, что мы были там, чтобы спасти её, а не убить.

Лина помолчала. В груди снова нарастала тяжесть, но она знала, что другого пути нет.

– Ты говорил, что у тебя есть связи в Сибири, – сказала она. – Если мы выживем, мы сможем туда уйти?

– Если мы выживем, мы сможем уйти куда угодно, – Дамир усмехнулся. – Но сначала нужно выжить.

Она посмотрела на часы. 11:30. До встречи оставалось полчаса.

– Я готова, – сказала она.

Дамир встал, проверил снаряжение: пистолет, два запасных магазина, коммуникатор, глушилки, аптечку. Накинул куртку, которая скрывала оружие.

– Идём, – сказал он. – Но помни: если что-то пойдёт не так, ты уходишь. Не пытаешься меня спасти, не пытаешься забрать кристаллы. Просто уходишь. Поняла?

– Поняла.

– Повтори.

– Если что-то пойдёт не так, я ухожу.

– Хорошо, – Дамир открыл дверь, и они вышли в серый, пахнущий дождём город. – Тогда вперёд.

Они шли молча, держась теневой стороны улиц, обходя камеры наблюдения. Лина чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы леденеют, как внутри нарастает напряжение, которое вот-вот должно было выплеснуться наружу.

– Дамир, – позвала она, когда они свернули в переулок, ведущий к порту.

– Что?

– Спасибо.

Он остановился, обернулся. В его светлых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

– За что?

– За то, что не оставил меня. За то, что поверил. За то, что пошёл со мной.

Дамир помолчал. Потом усмехнулся – той же кривой, безрадостной усмешкой, но в ней было что-то ещё. Тепло, которого Лина раньше не замечала.

– Я не верю в судьбу, – сказал он. – Но когда Борис позвал меня, я знал, что это важно. Не потому, что ты особенная. Потому что правда не должна умирать вместе с теми, кто её нашёл.

Он повернулся и пошёл дальше. Лина догнала его, и они вместе вышли к порту, где старые склады тянулись вдоль набережной, где ветер гнал по воде серые волны, где в сером небе кружили чайки, и где в одном из пустующих ангаров их ждал человек, который носил лицо мертвеца.

Склад был огромным, тёмным, пахнущим ржавчиной и мазутом. Лучи света пробивались сквозь щели в крыше, выхватывая из темноты старые контейнеры, поломанные поддоны, следы чьей-то давно ушедшей жизни.

Лина вошла первой. Дамир остался снаружи, на случай, если Марк приведёт подкрепление.

Она шла медленно, стараясь не шуметь, но каждый её шаг отдавался в тишине склада глухим, пульсирующим звуком. Синестезия молчала – ни запаха лжи, ни привкуса страха. Только металл, пыль и что-то ещё – едва уловимое, сладковатое, как запах старых лекарств.

– Вы пришли, – голос Марка раздался из темноты, и Лина вздрогнула.

Он стоял в центре склада, у старого погрузочного стола, в своём сером пальто, с руками, спрятанными в карманы. Лицо его было спокойным, почти безразличным, но Лина видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев.

– Вы сказали, что нашли лицо, – Марк сделал шаг вперёд. – Покажите.

Лина остановилась в трёх метрах от него. Достала из кармана кристалл Воронова, положила на стол между ними.

– Здесь то, что вы ищете, – сказала она. – Лицо, которое вы хотели увидеть. Но прежде чем вы возьмёте его, я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос.

– На какой?

Лина посмотрела ему в глаза. В них не было пустоты, не было стали. Только ожидание.

– Кто вы? – спросила она. – Даниэль Ковальски, который погиб в автокатастрофе? Или профессор Ковальски, который загрузил свою личность в тело сына? Или тот, кто носит лицо мертвеца и не знает, кто он на самом деле?

Марк замер. Его лицо не изменилось, но Лина почувствовала, как изменился воздух вокруг него – стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.

– Откуда вы знаете это имя? – спросил он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь.

– Я была в вашей памяти. В той, которую вы не помните. Я видела мальчика Даниэля, который боялся стать кем-то другим. Я видела его отца, который говорил: «Ты продолжишь моё дело». Я знаю, что вас создали, чтобы вы уничтожали следы. Но я также знаю, что внутри вас до сих пор живёт тот мальчик. Он задаёт вопросы. Он ищет ответы.

Марк сделал шаг назад. Впервые за всё время Лина увидела его неуверенным.

– Вы лжёте, – сказал он. – Вы не могли видеть мою память. Вы не могли…

– Я могу, – перебила Лина. – Я – первый образец «Нулевого контура». Тот, на ком отрабатывали технологию. Мою память стёрли, когда мне было семь лет. Я не помню своего имени, не помню своей матери, не помню, кем я была. Но я знаю, что они сделали со мной. И я знаю, что они сделали с вами.

Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними.

– Вы не убийца, Марк. Вы – жертва. Так же, как я. Так же, как Елена. Так же, как Воронов. Единственная разница в том, что вы до сих пор верите, что служите правому делу.

– Я служу «НейроКону», – голос Марка был глухим, почти мёртвым. – Я уничтожаю угрозы. Это моя работа.

– Это не работа, – сказала Лина. – Это рабство. Вы делаете то, что запрограммированы делать. Но вы можете выбрать иначе.

– Выбирать? – Марк усмехнулся, но усмешка была горькой, безрадостной. – Вы думаете, у меня есть выбор? Моя личность – это конструкт. Мои воспоминания – это чужие воспоминания. Моё лицо – это лицо мёртвого мальчика. Я даже не знаю, что из того, что я помню, правда, а что – ложь.

– Тогда давайте узнаем вместе, – сказала Лина. – Вместе мы можем открыть протоколы «Нулевого контура». Вместе мы можем узнать, кто мы на самом деле. И если после этого вы решите, что ваш путь – это уничтожение, я не буду вас останавливать. Но сначала – узнайте правду.

Марк смотрел на неё долгую секунду. Потом перевёл взгляд на кристалл, лежащий на столе.

– Вы думаете, правда сделает меня свободным? – спросил он.

– Я думаю, что ложь сделала вас рабом, – ответила Лина. – А правда хотя бы даст вам выбор.

Она протянула руку. Марк посмотрел на её ладонь, потом снова ей в глаза.

– Если я соглашусь, – сказал он, – пути назад не будет. «НейроКон» объявит нас врагами. Нас будут преследовать до конца жизни.

– Я знаю.

– Вы готовы к этому?

– Я готова к тому, чтобы узнать, кто я. Всё остальное – детали.

Марк медленно протянул руку. Его пальцы коснулись её ладони, и в этот момент Лина почувствовала то, чего не чувствовала никогда. Не холод, не тепло. Пульс. Чужой, но странно знакомый. Как будто два сердца бились в унисон.

– Хорошо, – сказал Марк. – Я помогу вам. Но если вы солжёте мне, если я узнаю, что вы использовали меня…

– Я не солгу, – перебила Лина. – Я никогда больше не буду лгать. Ложь – это то, что они сделали с нами. Правда – это единственное, что у нас осталось.

Марк кивнул. Убрал руку, взял со стола кристалл Воронова.

– Тогда начнём, – сказал он.

Марк взял кристалл со стола, и в ту же секунду тишину склада разорвал резкий, пронзительный звук. Он шёл откуда-то сверху, из-под крыши, где в переплетении стальных балок прятались тени.

– Сигнал тревоги, – сказал Марк, даже не взглянув вверх. Голос его был спокоен, будто он ждал этого. – Они знают, что я здесь. Или, по крайней мере, знают, что я отключил личный маячок.

– Кто? – Лина обернулась на звук, который теперь нарастал, превращаясь в низкий, пульсирующий гул.

– Служба безопасности «НейроКона». У меня есть допуск «нуль», но у них есть протокол слежения за носителями такого допуска. Если носитель исчезает из сети более чем на час – запускается автоматический поиск.

– Ты сказал, что придёшь один, – голос Дамира раздался из темноты у входа. Он вышел из-за контейнера, пистолет в руке был направлен в пол, но палец лежал на спусковом крючке. – Ты привёл их.

– Я пришёл один, – Марк даже не повернулся к нему. – Но «НейроКон» следит за мной с того момента, как я вошёл в здание вашей мастерской. Вы думали, я не знаю? Я знаю всё. Я просто решил, что правда стоит риска.

Гул нарастал. Теперь Лина различала в нём не один, а несколько источников – дроны, как у дома Елены, но больше, мощнее. Военные.

– У нас есть минута, – сказал Дамир, подходя к ним. – Может, две. Потом они будут здесь.

– Эвакуационный план? – Марк посмотрел на него. Впервые в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Есть запасной выход, – Дамир кивнул в сторону противоположной стены склада, где в полумраке угадывалась низкая дверь, ведущая в подземные коммуникации. – Там старые тоннели, ещё с советских времён. Карты у меня есть. Но идти придётся быстро.

– Я не могу быстро, – сказал Марк. – Мои импланты… они замедляют реакцию, если я не в режиме боя.

– Тогда мы тебя потащим, – Лина схватила его за руку. – Идём.

Они побежали. Дамир впереди, с пистолетом наготове, Лина за ним, таща за собой Марка, который двигался тяжело, неуклюже, как марионетка, у которой обрезали половину нитей. Гул за спиной превратился в вой, и когда они достигли двери, первый дрон уже влетел в склад через пролом в крыше.

Дамир выбил дверь плечом, и они рухнули в темноту, в запах сырости и старого бетона.

Тоннель был узким, низким, с ржавыми трубами по стенам и мокрым полом, который хлюпал под ногами. Дамир включил фонарь на пистолете, и луч света выхватил из темноты бесконечную перспективу кирпичной кладки, покрытой плесенью.

– Налево, – скомандовал он, свернув в боковой проход. – Там есть ответвление, которое выведет к набережной. У меня там машина.

– Они будут искать на набережной, – сказал Марк, тяжело дыша. – У них есть тепловизоры и спутниковый доступ. Они найдут нас, даже если мы уйдём под землю.

– Тогда нам нужно разделиться, – Лина остановилась, переведя дух. – Ты идёшь с Дамиром, я…

– Нет, – перебил Марк. – Если я уйду один, они перестанут искать вас. Я для них ценная цель. Вы – просто беглецы.

– Ты сам сказал, что хочешь узнать правду, – Лина посмотрела ему в глаза. – Без нас ты её не найдёшь.

– А без меня вы не войдёте в центральный архив.

– Тогда идём вместе, – Дамир шагнул между ними. – Хватит спорить. У нас есть ещё один вариант. Не набережная, а старый метрополитен. Там глубоко, есть заброшенные станции. Спутники не достанут, а тепловизоры собьёт вода. Но идти придётся час, не меньше.

– Я не выдержу час, – Марк опёрся о стену, лицо его было бледным, импланты на висках пульсировали синим светом. – Мой режим боя отключился, когда мы вошли в тоннель. Я не могу…

– Можешь, – Лина подхватила его под руку. – Ты сильнее, чем думаешь. Ты выжил после «нулевого контура». Ты выжил, когда твой отец загрузил себя в твоё тело. Ты выживал все эти годы. Ещё один час ты выдержишь.

Марк посмотрел на неё. В его глазах, впервые за всё время, не было ни пустоты, ни стали. Только усталость и что-то ещё – благодарность, может быть.

– Хорошо, – сказал он. – Один час.

Они шли молча.

Дамир вёл, прокладывая путь по карте, которую держал в голове. Лина поддерживала Марка, который с каждым шагом двигался всё тяжелее, опираясь на неё всем телом. Тоннели сменяли друг друга, иногда расходясь в стороны, иногда сужаясь так, что приходилось пролезать боком. Вода под ногами стала глубже, холод пробирался сквозь обувь, но Лина не чувствовала его. Она чувствовала только пульс Марка – слабый, неровный, как у человека, который балансирует на грани.

– Расскажи мне, – сказала она, когда они остановились перед очередным поворотом.

– Что?

– Всё. Что ты помнишь. До того, как стал Марком.

Он молчал так долго, что Лина уже не ждала ответа. Но потом заговорил. Голос его был тихим, ровным, как будто он читал чужую книгу.

– Я помню Варшаву. Дождь. Улицу, где мы жили. Мать. Она пахла яблоками и ещё чем-то… корицей. Она пекла пирог каждое воскресенье. Я сидел на подоконнике и ждал, пока она вынет его из печи. – Он замолчал. – Это моё воспоминание? Или то, что они загрузили мне, чтобы я чувствовал себя человеком?

– Это твоё, – сказала Лина. – Никто не выдумывает запах корицы. Это слишком сложно. Слишком… настоящее.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я тоже что-то помню. Не лица, не имена. Но запахи. Снег. Хвою. Чью-то руку, которая держала мою. Это было. Это не могли придумать.

Марк посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

– Варшава, – повторил он. – Я хочу туда вернуться. Когда всё закончится.

– Вернёшься, – сказала Лина. – Мы все вернёмся.

Дамир подал знак, и они снова двинулись в путь.

Они вышли на поверхность через полтора часа, в промзоне на окраине города.

Утро уже перевалило за полдень, но небо было таким же серым, как вчера. Лина щурилась от непривычного света, чувствуя, как холодный ветер обжигает лицо. Марк стоял рядом, опираясь на стену заброшенного цеха, и дышал тяжело, но ровно.