— Знатно ты промывал мне мозги столько лет, — ухмыляюсь. — Продуманный.

Он продолжает приближаться, и мозг проецирует его возможные действия. Если я не дамся по собственному желанию, он осмелится взять меня силой? Страх овладевает мной, подталкивая к безумию.

— Я сказала — не подходи ко мне! — подбегаю к столешнице, хватаю нож и прижимаю остриё к запястью. — Только подойди — и я вскрою себе вены, — сквозь сжатые зубы стараюсь достучаться до него. — Мне терять нечего, понял?!

— Ты совсем с ума сошла?!

Он делает рывок ко мне — и я разрываю кожу лезвием.

Я ищу в этом спасение для души, которая мечется и не понимает, как принять реальность.

***

Прихожу в себя в своей комнате — одна. Рука плотно перебинтована. Значит, не всё так плохо, как планировалось. Главное — получилось припугнуть его и показать серьёзность своих намерений.

Сажусь на кровать. Запястье начинает щипать под повязкой. Смотрю на свои руки. Они лежат на коленях, и я будто не узнаю их. Не узнаю себя. Внутри — безмолвная тишина. Ни одной мысли о том, что будет дальше.

Заставляю голову размышлять. Перебираю, как чётки, мысль за мыслью. И прихожу к выводу: самое страшное во всём этом — не то, что я поверила опекуну, а то, что я вела непозволительный образ жизни. Даже несмотря на то, что мне промыли голову.

Мир вокруг стал другим. Прозрачным. Я вижу все ниточки, за которые дёргал Линч. Я была грёбаной марионеткой.

«Теперь ты знаешь. Теперь ты видишь реальность. Что ты будешь с этим делать?» — спрашиваю саму себя — и мои руки начинают дрожать.

Но я не знаю ответа. Не знаю, кто я теперь. Знаю только, кем была. И это знание, пеплом, останется со мной. Но, может быть, из этого пепла можно вырастить что-то другое? Новую Риану Олсон? Только я не представляю, как это сделать.

Генри Линч — масштабный продюсер, который дал мне все блага, но взамен забрал мою душу и превратил мой внутренний мир в ад.

Я не любила его. Я думала, это обычные отношения между «родственниками». После прозрения надеялась, что кто-нибудь поможет мне от него избавиться. Но когда я сбежала в полицию, благодаря его авторитету в городе всё списали на переходный возраст и отсутствие следов насилия. Тогда я поняла: у меня нет выхода. Пока что.

Я сломленная, разбитая — но не глупая.

Генри меня не трогал с момента моей попытки суицида.

Между нами всё обговорено: он не нарушает выстроенные мной границы, а я не делаю попыток посадить его и покинуть его дом.

Линч — осторожный человек. То, что случилось сейчас, — впервые за столько лет. Когда я смогу встать на ноги, я смогу избавиться от его контроля над моей жизнью. Он ясно дал мне понять: если я уйду, он перечеркнёт моё будущее, к которому я стремлюсь, и оклевещет меня на всю страну.

Я одна. Поэтому нужно планировать каждый шаг.

После его грязных поцелуев я умываюсь с мылом. Кожу стягивает от сухости, но я тру лицо снова и снова. Наношу новый макияж. Замазываю уже проступившие синяки на руке. Переодеться нельзя — костюм выбран.

Смотрю на запястье, не отрываясь. Красные отпечатки напоминают о тех следах, которые он периодически оставлял на мне.

— Моя Ана. — Рука нежно касается моих волос, пропуская их между пальцами. — В тебе идеально всё. Моя любимая девочка.

Я привыкла к подобным словам. Генри так часто это говорит, что я не обращаю внимания. Не отрываюсь от семейной комедии, лёжа с ним в обнимку на кровати перед телевизором.

— Ана, ты меня слышишь? — настойчиво спрашивает он.

— Что? — поднимаю на него взгляд. — Засмотрелась.

— Я говорю, что очень тебя люблю. — Блеск трепета отражается в его взгляде.

— Я знаю. — Дарю ему лёгкую улыбку.

— Почему ты не говоришь в ответ, что любишь меня? — тон резко меняется, и его рука на моём предплечье сжимается.

— Я люблю тебя не меньше, чем маму и папу. И ты это знаешь, — говорю, глядя прямо в глаза. — Мама всегда говорила, что любовь не нуждается в словах.

Генри отталкивает меня на вторую половину кровати — я ударяюсь затылком о её спинку. Сам срывается с места. Не обращает внимания, что я держусь за голову и сжимаюсь от боли.

— Пока сошлюсь на твой возраст! Но больше, — обходит кровать с другой стороны и хватает меня за скулы, сильно сжимая. — Чтобы не говорила мне подобное! — отталкивает и выходит из комнаты.

Когда фильм заканчивается, на моём лице уже красуется синяк.

Сначала я не понимала его вспышек. Но ему нужны были слова о любви. То, что он не получил от моей матери, когда безответно был в нее влюблен. Это я поняла уже потом.

О какой взаимности может идти речь, если это аморально? Несмотря на промывку мозгов, я не рехнулась окончательно — чтобы влюбиться в него как в мужчину.

Кроме Элиота, все мужчины в моём окружении — либо куски похотливого мяса, либо эгоисты, действующие ради своей выгоды.

Линч, Смит. Даже взять Прайса. Я ему ясно дала понять, что не хочу участвовать в его мероприятии — он всё равно вышел на Генри.

Благодаря таким мужчинам прежней Аны больше нет. Я не позволю никому считать меня заводной куклой, которую любой может направить куда вздумается.

***

Спектакль, устроенный Линчем, и давление воспоминаний из прошлого отбивают у меня всякое желание петь все песни в честь «счастливого дня рождения». Мне нужна разрядка. Я подхожу к организатору и меняю одну песню на свою. Он молчит — знает: без этого я просто не выйду на сцену.

Крепко сжимаю микрофон.

Как всегда — куча мужчин за столиками, официанты неспешно проходят мимо, дотошно следя за порядком и желаниями гостей. Сэм сидит на своём месте вместе с тем же другом, что и вчера.

Я пою семь песен по плану Смита. Восьмую собираюсь спеть не для именинника — и не для всех этих людей.

Эту песню я пою только для себя.

Улыбка Сэма спадает, как только начинается музыка. Бросаю ему кривую усмешку и начинаю петь.

Я чувствую, как тьма внутри растёт,

Каждый вздох — это бой, сердце — треснувший лёд.

Я уже не та, кем была когда-то,

Облака грусти накрыли меня без возврата.

Боль пожирает меня изнутри,

Я больше не верю в тот свет, что горел внутри.

Я встала из пепла — но всё иное,

Я изменена, память стёрта, все теперь другое.

Каждое слово, сорвавшееся с губ, — это не звук. Это крик, который копился годами где-то под диафрагмой и теперь рвётся наружу, обдирая гортань. Глаза горят желанием выплакать кровотечение души по щекам — но слёз нет.

Музыка — единственное, что способно заткнуть этот наплыв эмоций. Врубить рубильник и погрузить сознание в тишину. Поэтому я закрываю глаза. Плотно. До последнего слова песни — как до последнего вздоха перед тем, как нырнуть с обрыва.

Когда открываю их — мир сужается до одного лица.

Я не замечаю никого, кроме него.

Незнакомец в первом ряду аплодирует мне стоя. Едва заметно улыбается — уголками губ, краешком глаз, той улыбкой, которую можно пропустить, если моргнуть. Но я не моргаю. И я вижу.

Сэм рядом краснеет от гнева — его скулы сведены, желваки играют под кожей, будто он пережёвывает собственную злость. Но я смотрю не на Сэма. Я смотрю на того, кто не сводит с меня глаз.

Сквозь его аплодисменты пробивается что-то большее, чем вежливость. Восхищение. И неизвестная мне поддержка, которая обволакивает. Каждая нота, каждый слог, который я только что выдавила из себя, были наполнены желанием спастись — выбраться из собственной шкуры, сбежать из тела, которое помнит слишком много.

А его взгляд… Он отвечает мне. Без слов.

Воздух становится плотным, как дым. Я не слышу аплодисментов — я чувствую их кожей, каждой оголённой клеткой.

Это длится на один вдох дольше положенного.

Мотнув головой, сбрасываю с себя наваждение. Резко. Решительно. Покидаю сцену, не оглядываясь. Каблуки стучат по полу в ритме, который всё ещё пульсирует у меня в висках.

Иду прямиком к бару. Молча. Смотрю на бармена сквозь стеклянную пустоту.

— Пиво. И чипсы.

Бармен не успевает оформить заказ, как Смит появляется за моей спиной, одаривая меня всем своим негодованием.

— Ты что, мерзавка, вытворяешь?! — Басы его голоса ласкают слух.

— Воу-воу, босс, выдохни! — протягиваю ему свой стакан. — Расслабься, выпей пива. Сегодня же праздник.

— Кто тебе разрешил вносить свои корректировки, бешеная?! — он выхватывает стакан из моих рук и выпивает залпом.

— Все остались довольны, — развожу руки в стороны. — Задача от руководства выполнена.

Он с грохотом ставит пустой стакан на стойку.

— В этих стенах будешь петь то, что говорю я, — наклоняется ко мне так, что я вижу, как мышцы его лица дёргаются. — Сегодня не тот репертуар для твоей страдальческой попсы, Олсон!

Теперь вспыхиваю я. Встаю с барного стула — он вынужденно делает шаг назад.

— А то что?! Заткнёшь мне рот?!

— Если надо — заткну. Не сомневайся.

Несколько секунд напряжение между нами пылает. Мы дышим друг на друга, ощущая взаимное неприятие. Смит разрывает наш контакт первым и резко уходит.

Довольная возвращаюсь за барную стойку. Отпиваю пиво из нового стакана.

— У тебя что-то случилось? — интересуется бармен.

— Ничего, Пол. Всё в порядке, — улыбаюсь своей фирменной фальшивой улыбкой.

— Ты уж прости. Я, конечно, не ценитель музыки, но твоя последняя песня была сильной. Ты как будто прожила каждое слово.

Я не прожила — а живу с этим. Эта песня отражает всю суть моего существования.

Опускаю взгляд на руку, где стёрся тональник и проступили синяки.

Как тонко. Песня будто оголила и душу, и кожу.

Внутри что-то надламывается — я чувствую, что срываюсь.

— Тебя не учили, что пытаться пробраться в голову малознакомому человеку, как минимум, некорректно? — видимо, сегодняшний день знатно пошатнул мой контроль над собой. — Парень, ты лезешь не в своё дело.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Спасибо, Пол. Запиши пиво на счёт босса. До встречи.

Кто-то портит настроение, а кто-то пытается в этом дерьме ковыряться. Извините, но это уже без меня.

Возвращаюсь к себе, смываю всю косметику с лица. Переодеваюсь в джинсы и футболку со злым котом. Беру сумку и собираюсь на выход. Успеваю повернуться к двери, как Сэм влетает без стука. Ещё один идиот за сегодня решил, что ему дозволено заходить сюда без разрешения.

— Ты почему ещё не на сцене? Твоя пятиминутка закончилась… — Отрывает взгляд от телефона и смотрит на мой вид «а-ля я домой». — Не понял.

— На сегодня всё, босс, — скрещиваю руки.

— У тебя ещё одна грёбаная песня, Риана! Та, которую ты пропустила! — сжимает телефон в руке до побелевших костяшек.

— Голосовые связки устали. — Губы растягиваются в широкой улыбке. — Тебе стоило контролировать свой тон у бара, дорогой начальник.

— Если ты будешь меня подводить, я заставлю твою глотку работать по-другому! — переходит на крик и делает шаг в мою сторону, но его останавливает уже знакомый голос из коридора.

— Ты опять позволяешь себе орать на сотрудников.

Что за сборище мужчин-недоумков сегодня на моём квадратном метре?

Пока Сэм пытается подобрать слова для своего друга, чтобы описать весь спектр эмоций от моей очередной выходки, тот просит его выйти.

— Оставь нас. — Стоит отметить диктаторский тон. Ставлю на то, что этот парень и есть такой.

Как ни странно, Смит прислушивается.

Сверлю незнакомца взглядом, ожидая, что он поймёт и уйдёт вслед за своим другом. Здесь я решаю, кому быть, а кому нет.

— Вторгаться на чужую территорию — это перебор даже для таких, как ты, — бросаю ему для пущей убедительности в его бестактности.

Мой взгляд скользит по нему сверху вниз и возвращается к контакту с его взглядом. На нём синие джинсы и чёрное поло. Кольцо с чёрным камнем, дорогие часы на запястье. Не могу не отметить, как эффектно он сложён и дорого выглядит.

— Мы перешли на «ты»? — проходит по всему периметру комнаты, оглядываясь по сторонам. — У тебя здесь достаточно уютно.

— Здесь была комната уборщицы для всякого хлама. Не так много изменилось, чтобы я поверила в искренность твоей оценки.

— Ещё более похвально.

Подходит к криво висящему зеркалу и, недолго думая, достаёт из кармана запонку. Вдавливает её в стену, как гвоздь, выравнивая горизонт.

— Как кстати она сегодня сломалась. Ей здесь самое место, — улыбается мне в отражении.

Переключается и подходит ко мне вплотную, завершая смотрины моей норы в этом хаосе. И позволяет себе нахально разглядывать меня.

— Меня всегда умиляли веснушки. — Диктаторский тон пропадает, каждое слово наполнено лёгкостью.

— Многие считают этот кожный пигмент хуже, чем когда лицо покрыто прыщами.

— Люди мелочные. Стоит признать, в твоём случае они смягчают твой облик, который ты стараешься создать.

— Создаю облик? Я не притворяюсь и не надеваю масок.

— Стервы, которая яро ненавидит мужчин.

— Нужно мыслить шире. Может, я ненавижу людей в целом.

— Официантку защищаешь. Я знаю, что Сэм поставил ей условие её работы здесь. А вот с мужским полом у тебя блэкаут. — Наклоняет голову набок. — Заметил, что бармен тоже пострадал.

— Хм, — ухмыляюсь я в положительном ключе, подтверждая его слова. Он считывает меня полностью.

— Я даже в свою сторону чувствую презрение. Хотя это наш первый разговор один на один.