Подхожу — и останавливаюсь в полуметре. Расстояние между нами тает, воздух густеет с каждым моим шагом. Я ступаю в его личное пространство через невидимую границу, на которую никто не давал мне права.

Не касаюсь. Не вторгаюсь.

Только опускаю взгляд на его руку. Кровь стекает по пальцам, собирается на тыльной стороне ладони, капает на землю.

— Себя надо беречь, — говорю тихо.

Он не отвечает. Смотрит — изучающе. Я — загадка, которую он не может разгадать. Между нами полметра. Слишком мало для чужих. Слишком много, чтобы стало просто.

— Бывают периоды в жизни, когда хочется послать всё к чёрту, — продолжаю я. — Но это всё временно.

Тишина. Три удара сердца. Четыре. Я слышу их — не его, не свои, а какие-то общие, на двоих, на этой узкой полосе асфальта.

— К чёрту? — Он переспрашивает. Голос хриплый, с той горькой усмешкой, которая растягивает слова. — Странно слышать от тебя подобное.

Я осекаюсь.

«К чёрту». Фраза, которую отец одёргивает каждый раз, когда я позволяю её себе вслух.

А здесь — Шон просто смотрит на меня. Не поправляет. Не читает нотацию. Даёт слову прозвучать до конца.

Внутри — короткий разряд, что-то щёлкает и встает на место. Будто я впервые произнесла это слово и услышала, что оно не отравит меня, если не убегать от него.

— Иногда жизнь в принципе выглядит как выживание, — говорит он.

Я смотрю на него. На разбитую руку, на кровь, засыхающую на костяшках — она уже темнеет, густеет на глазах, превращается в коросту, в память. На глаза, в которых больше нет злости — только усталость. Та усталость, после которой тело молчит, а душа продолжает кричать.

— Так измени это.

Я сама не знаю, откуда во мне эти слова — они просто есть, готовые, отточенные. Ждали своей очереди в том месте, где я храню всё, что не смела сказать вслух ни отцу, ни крестику, ни себе.

Разворачиваюсь. На ходу поднимаю пакет — хлеб, масло, всё целое. Отряхиваю от пыли. Оборачиваюсь.

— До завтра, Шон. Доброй ночи.

И ухожу.

Я не оборачиваюсь. Но я знаю: он смотрит мне в спину. Чувствую это кожей, затылком, тем местом между лопаток, которое холодеет под чужим взглядом. Он оставляет там отпечаток, не касаясь.

Иду домой. Переулок позади. Фонари зажигаются — жёлтые круги света на асфальте, круги, в которых воздух кажется теплее и безопаснее. Я шагаю в первый круг и чувствую, как холод отпускает затылок.

И я понимаю: я не ошиблась.

В его глазах есть настоящее. Но это прячется за образом, который сформировался не от лучшей жизни.

Прихожу домой. На кухне тихо. Отец уже в своей комнате. Я ставлю пакет на стол. Наливаю воды, пью — и чувствую, как волнение постепенно отпускает.

Иду к себе. Ложусь в кровать. Выключаю свет.

Перед глазами всё ещё его взгляд. Не злой. Не тяжёлый. Просто — другой. Тот самый, которым он смотрел на меня в переулке, когда я не убежала. Тот, что остался у меня между лопаток.

Закрываю глаза.

Проваливаюсь в сон — вместе с этим взглядом.

Засыпаю.

И впервые за долгое время — забываю помолиться.

***

На следующее утро Шон заходит в класс.

Я вижу его в ту же секунду, как он переступает порог — хотя не смотрю на дверь. Я вообще смотрю в парту, в тетрадь, в белый лист, на котором ещё ничего не написано. Но краем глаза, периферией, тем шестым чувством, которое обостряется, когда человек занял место в твоих мыслях без спроса, — я знаю, что он вошёл.

Маккарти идёт целенаправленно ко мне.

Не оглядываясь по сторонам. Не задерживаясь взглядом на пустующих партах. Идёт — и не отводит от меня взгляда.

Он подходит. Останавливается у моей парты.

— Привет. — Он бросает рюкзак на пол рядом и кладёт передо мной мою тетрадь. — Спасибо за конспект.

— Привет. Пожалуйста.

Звенит звонок.

— Не против, если будем за одной партой?

Он спрашивает, и я слышу в этом вопросе не уверенность, а проверку. Он ждёт отказа.

— Садись, если хочешь.

Шон опускается на стул рядом.

Воздух между нами меняется. Уплотняется.

Учитель уже проходит в класс и принимается выводить на доске тему урока — белые линии складываются в слова, но я не воспринимаю их смысл. Они просто есть. Как фон. Как тиканье часов, на которое перестаёшь обращать внимание.

Мы сидим рядом. И мне дико непривычно. Я всегда одна в стенах школы. Были подружки в младших классах, но они все переметнулись к более выгодным друзьям. Им нужен был лживый авторитет и парни. Зачем им подруга, которая не может даже погулять допоздна?

По габаритам Шон ощутимо больше меня. Рост — под метр восемьдесят, не меньше. Его колени упираются в дно стола, локти выходят за края парты — ему тесно в пространстве, которое для меня всегда было в самый раз.

Я — метр шестьдесят. Между нами — пропасть в двадцать сантиметров и целая вселенная разницы в том, как нас учили жить.

Я открываю тетрадь, беру ручку, начинаю записывать.

И в этот момент он задевает мою руку локтем.

Случайно. Мы оба тянемся к тетради — я левша, он правша. Нам вместе просто не хватает места: локти сталкиваются, мешая друг другу писать.

Короткое, чужое соприкосновение, от которого по коже бегут мурашки.

Шон дёргается первым.

— Извини, — говорит быстро, отдёргивая руку.

— Можем поменяться местами на следующем уроке, — предлагаю я. Стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально — хотя внутри от его случайного касания до сих пор вибрирует кожа. — Так будет удобнее.

Шон молча кивает.

И смотрит на меня.

Не в упор, не сверляще — но и не мельком. Взгляд задерживается на мгновение дольше, чем нужно. И в этом взгляде — не пустота, не оценка, не та холодная отстранённость, которой он отгораживается от мира.

В нём — интерес. Не праздное любопытство — желание понять. Что за человек скрывается за этим образом, который вводит в замешательство?

У реки он был далеко не приветливым. Он сбросил мою руку, назвал меня «проповедницей в лесу», можно сказать, послал меня. А сейчас говорит простое «извини». Той, кого никто здесь не принимает всерьёз.

— Я обратил внимание, что ты на всех уроках сидишь одна. — Говорит он, отводя взгляд.

Ровно между делом. Но я чувствую: это не праздный вопрос.

— Ни с кем особо не дружу.

Коротко. Честно.

Шон молчит секунду. Я чувствую, как он обдумывает — прямо сейчас, в этой тишине, между двумя словами учителя у доски. Колебание висит в воздухе, как напряжение перед разрядом.

— Почему?

Я усмехаюсь. Невесело. Вопрос звучит искренне — без насмешки, без подвоха. И это подкупает.

— Потому что таких, как я, не слишком любят.

Шон смотрит на меня.

В его глазах мелькает что-то. Узнавание? Понимание? Та искра, которая вспыхивает, когда один человек видит в другом отражение себя.

Он смотрит на доску.

— Очевидно, как и меня.

Эти слова он произносит тихо. В первую очередь — себе. Проверяет эту мысль на языке, примеряет её, как факт, который он только что признал вслух.

— Как твоя рука? — интересуюсь я.

— Заживёт. — Его тон резкий, но сказанное несёт глубокий смысл.

В этом коротком обмене мы находим то, что нас объединяет. Что-то неуловимое, но ощутимое. Между нами протянулась тонкая нить, соединяющая две одинокие точки на карте этого враждебного мира.

Иногда самые прочные связи рождаются не из сходства, а из одиночества. Из осознания, что в этой комнате, полной людей, вы — единственные, кто говорит на одном языке. Языке тех, кого не приняли.

Больше мы не разговариваем.

Единственный диалог с Шоном — это то, что он молча пропускал меня вперёд, когда мы сменяли кабинеты. Короткий кивок. Лёгкое движение плечом, чтобы освободить проход.

На переменах он уходил куда-то, растворялся в коридорах. Я не знала, где он проводит время.

Не то чтобы меня это волновало. Совсем.

После уроков я собираю учебники из школьного шкафчика. Металлическая дверца открывается с привычным лязгом, и я перебираю книги, складывая их в рюкзак. Коридор пустой — все разошлись. Я задержалась в библиотеке, копалась в справочниках, и теперь ухожу, видимо, последняя.

Я уже почти собрала всё, как вдруг слышу незнакомый голос:

— Эй, крошка.

Рука застывает над учебником. Я одна в коридоре, но до последнего не верю, что обращаются ко мне. Но затем чья-то рука мягко касается моего плеча.

Я вздрагиваю. Оборачиваюсь.

Передо мной стоит светловолосый парень. Выше меня на голову. Острые черты лица, глаза светлые, почти прозрачные. Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Меня зовут Арин, а не крошка, — говорю я.

На подсознательном уровне во мне уже включается сигнал тревоги. Он подошёл не просто поздороваться.

— А меня — Гарри Малек.

— Не видела тебя раньше.

— Я сегодня первый день здесь. Отца перевели в ваше захолустье наводить порядок. — Гарри усмехается. — Вот мы всей семьёй и перевелись. А я тебя видел вчера. Мне понравилась твоя игра на органе.

Я чуть приподнимаю брови. Этого я не ожидала.

— Ты посещаешь церковь? — переспрашиваю, стараясь скрыть удивление.

— Не то, чтобы по своему желанию. Мать заставляет.

Малек пожимает плечами. Но взгляд не отрывается от моего лица. Он смотрит на меня — сканирует, считывает информацию, которую я не давала.

— Но знаешь, у нас с тобой много общего. — Продолжает он.

— Например?

— Ты тоже ведёшь двойную жизнь. — Улыбка становится шире. Но глаза остаются холодными, как лезвие. — На службе — ангел, а в школе — дьяволица в короткой юбочке.

Он тянет руку ко мне. Целится в открытую часть ноги — ту, что не прикрыта тканью.

Я делаю резкий шаг назад. Спина упирается в холодный металл шкафчиков — лязг отдаётся в позвоночнике.

Но его это не останавливает. Гарри приближается вплотную. Так близко, что я чувствую его парфюм — сладковатый, навязчивый. Его глаза сверкают странной искрой. Не той, что бывает от интереса или симпатии. Другой. Тёмной.

— Думаю, мы подружимся. — Он наклоняет голову, разглядывая меня, как экспонат в витрине. — Ты очень круто играла на органе. — Голос звучит с наигранной похвалой.

— Тебе стоит начать уважать личные границы других. — Говорю ровно, но внутри тревога нарастает. Я привыкла к тому, что меня игнорируют. Но такое внимание — впервые.

Малек наклоняется чуть ближе. Лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую деталь: светлые ресницы, тонкие губы.

— У меня плохо с силой воли, крошка. — Голос понижается до шёпота. — Я так и думал, что под тем мешком, который был на тебе вчера, скрывается отличная фигурка. Сходим на свидание?

Я смотрю на него в упор. Внутри закипает холодная ярость. Тревога сменяется злостью — такой острой, что я чувствую её вкус на языке.

Он неожиданно кладёт руку мне на грудь. И сжимает до боли — так резко, что я вскрикиваю. Хватаюсь за его запястье, пытаясь оттолкнуть, но пальцы скользят по коже, не находя опоры. Он не отпускает. Хватка железная. Каждый миллиметр моего тела кричит от унижения.

— Хочу, чтобы ты так же кричала подо мной, — шепчет он, дыхание касается моего уха, обжигает кожу.

— Иди к дьяволу! — шиплю я, вжимаясь спиной в холодную дверцу шкафчика.

Металл впивается в лопатки холодом, но я почти не чувствую. Только эту руку на своей груди. Только его дыхание.

— Сквернословишь. — Малек ухмыляется снова. — Это даже больше заводит. Я укушу твой язычок, когда ты будешь мне исповедоваться.

Я закрываю глаза. Сжимаю их так крепко, что вспыхивают искры. И в следующую секунду я со всей силы его отталкиваю. Он отлетает от меня. Падает на пол с глухим стуком.

Открываю глаза в ошеломлении. Смотрю на свои руки — они дрожат, пальцы сжаты в кулаки.

Не верю, что это сделала я. Откуда столько сил?

Но ответ появляется передо мной в виде широкой спины, закрывающей меня от Гарри.

Чёрная футболка. Знакомые очертания плеч. Татуировка на руках.

Шон.

Он стоит между мной и Гарри, и его поза не оставляет сомнений: этот рубеж он не даст пересечь.

— Руки убрал. — Говорит Маккарти спокойно. Даже слишком спокойно. Но в нём — твёрдость, от которой воздух в коридоре становится плотнее. Он не смотрит на меня. Он не отводит взгляда от Гарри, который поднимается с пола, отряхивая одежду.

— А ты кто такой? Чтобы лезть в мои дела?! — Гарри срывается с места и встаёт в упор к Шону, пытаясь взять высотой.

Но Шон не сдвигается. Ни на сантиметр.

Я стою за ним, как за каменной стеной. Полная удивления и благодарности. Сердце колотится где-то в горле, но страх отступает — уступая место чему-то другому. Надёжному.

— Так давай познакомимся. — Тон Шона вдруг становится грубым. Жёстким. Низким. — Тебе будет полезно.

Маккарти делает шаг вперёд. Сокращает расстояние между собой и Малеком.

И я понимаю: Шон Маккарти не просто за меня заступился. Он готов за меня драться, если понадобится.