Глава 5

Шон Маккарти

Ошибка, совершённая ради помощи, — уже не ошибка, а цена, которую ты платишь за чужую улыбку.

***

Год назад.

Я выхожу из дома. Вечерний воздух бьёт в лицо. Отрезвляет, пробирается под куртку, остужая разгорячённые нервы.

Подношу телефон к уху.

— Теперь можешь говорить.

— Маккарти, у наших есть предложение. Я уверен, тебе понравится. — Раздаётся голос Кола.

Мой знакомый из нелегального мира. Мы пересекались в делах пару раз, но никогда не работали вплотную. Он всегда был на периферии — тот, кто знает, но не участвует. До сегодняшнего вечера.

— Говори, не тяни. — Тороплю его.

— В Ратморе есть мужичок, — продолжает он. — Конченый и буйный алкоголик. У него есть тачка. Битая, перекошенная, но на ходу. Около дома стоит. Его видят в местном баре каждый вечер. Можно проследить за ним и угнать его корыто.

Я сжимаю челюсть. Слышу, как зубы скрипят где-то внутри черепа.

— Мы не договаривались заниматься крупными кражами. И тем более угоном.

— Ты не понимаешь! — Голос становится настойчивее. Я слышу, как Кол нервно дышит. Слова спотыкаются друг о друга. — Это другие деньги. Мы даже не спалимся. Просто проберёмся в дом, заберём ключи и укатим в соседнюю деревню, в гараж с Бобом. Там разберём и продадим на запчасти. Тачку не найдут. И нас тоже. А деньги здесь другие, брат.

Я молчу. Смотрю на тусклый свет в окне родительского дома. Издалека он кажется тёплым, почти уютным. Но я знаю, что внутри — темнота, которую этот свет не может разогнать.

— Мне не нравится идея. Это перебор.

— Твоей семье нужны деньги. Пока твой отец не взялся за голову. Тем более твоей маме нужна операция на ногу, да и…

Он не договаривает. Резко замолкает. Кол знает мои слабые места. Знает, где нажать, чтобы я прогнулся. Знал всегда.

В трубке — тишина. Только его дыхание — неровное, частое, как у зверя, который загнал добычу и ждёт, когда она перестанет дёргаться.

Пальцы сжимают телефон так, что костяшки ломит.

Слова въедаются под кожу. Оседают где-то между рёбер. Пульсируют в такт сердцу.

У меня нет выбора.

Потому что выбор — это роскошь. А у меня — только иллюзия. И то, если повезёт.

Я закрываю глаза и вижу маму — как она морщится от боли, когда думает, что никто не видит. Как прячет хромоту за улыбкой. Как говорит «всё хорошо», когда я спрашиваю, не нужно ли ей к врачу.

Я открываю глаза. Смотрю на звёзды. Они далёкие. Такие же равнодушные, как Ратмор.

— Я согласен. — Отвечаю и глубоко выдыхаю.

— Красава. Я скину тебе время и адрес, как только убедимся, что он будет там. Начнём.

— Понял.

Я нажимаю отбой. Экран гаснет. Смотрю на своё отражение в тёмном стекле и не узнаю себя. Тот ли я человек, которым хочу быть? Или тот, кем меня сделали обстоятельства?

Собираюсь вернуться в дом, оборачиваясь.

Отец стоит в дверном проёме.

Держит дверь открытой и смотрит на меня. В глазах — что-то, чего я не видел давно. Или не хотел видеть. Трезвость? Осознание? Или просто очередная игра света? Но ему явно есть что сказать сейчас.

— Чего тебе? — бросаю я, не скрывая раздражения.

— Ты же понимаешь, если тебя поймают, то посадят?

Я останавливаюсь. Смотрю на него в упор. Он слышал разговор.

— Тебя это стало волновать? Почему-то, когда ты бухаешь на краденые деньги, ты не задумываешься, откуда они.

— Я найду работу, сын. Мне осталось немного, и я… — Он замолкает, не зная, что сказать. Тянет бутылку ко рту и делает глоток.

Горлышко звенит о зубы. Привычный, до тошноты знакомый звук.

Я подрываюсь к нему — быстрее, чем успеваю подумать. Выхватываю бутылку из рук и со всей силы швыряю в сторону. Стекло разбивается с оглушительным звоном. Осколки разлетаются по полу веранды — сверкают в тусклом свете из прихожей, как осколки разбитой надежды на лучшую жизнь.

Тишина.

Только дыхание — моё, частое, тяжёлое. И его — прерывистое, пьяное, жалкое.

Отец смотрит на осколки. Потом на меня. В его глазах — подступившие слёзы. Или мне кажется? Свет лампы играет, дробится в стеклянных крошках на полу, разбегается солнечными зайчиками, которым здесь не место.

Наше молчание прерывает мамин приглушённый вздох откуда-то из глубины дома.

— Тебе останется немного, если ты не оставишь бутылку, — цежу сквозь зубы, глядя отцу в глаза.

— Фергус? Шони? У вас всё в порядке? — встревоженный голос мамы доносится с окна второго этажа.

Я считаю до трёх. Сжимаю и разжимаю кулаки.

— Отец уронил бутылку, сейчас уберёт. Все целы, мам.

Она не отвечает, но я слышу, как закрывается окно. Легко — почти беззвучно. Она не поверила. Но сделала вид, что поверила. Как всегда.

— Ей нужна операция, и ты об этом знаешь. Если не сделать операцию — она не сможет ходить. — Понижаю голос до шёпота, в котором кипит сдерживаемая ярость. Она жжёт горло, вырывается наружу горячим, шипящим воздухом. — Ты это понимаешь? Она будет прикована к постели. А ты своим образом жизни только всё усложняешь. — Сглатываю комок в горле. — Плевать как, но я помогу ей. Не мешай мне.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и поднимаюсь к себе.

Каждая ступенька скрипит под ногами, осуждая меня. Дерево стонет, вторит моему состоянию. Я считаю их. Пять. Семь. Двенадцать.

Захожу в комнату и закрываю дверь. Щелчок замка отрезает меня от остального мира.

Комната встречает полумраком. Старая кровать, письменный стол, стопка книг на подоконнике.

Телефон вибрирует снова. Короткий, настойчивый сигнал.

Я подношу его к уху. Голос Кола — деловой, сухой, без лишних эмоций.

— Шон. Завтра. В баре за ним присмотрят, пока мы будем угонять тачку.

Я закрываю глаза. Снова вижу мамину улыбку. Её хромоту. Её слёзы. То, как она отворачивается, когда думает, что я не смотрю.

— Хорошо. В 22:00 буду у бара.

Сбрасываю звонок и падаю на кровать. Смотрю в потолок. На нём играют тени от уличного фонаря. Длинные, косые — они тянутся к стенам, к окну, ко мне. Дрожат в такт ветру за стеклом.

Завтра я снова переступлю черту. И часть меня хочет верить, что это последний раз. Что после операции мама встанет на ноги — и я остановлюсь. Завяжу. Начну сначала. Всё по закону. Чтобы хоть как-то искупить свои грехи, буду отдавать честно заработанные деньги в благотворительность.

Но другая часть — та, что циничнее, — знает: это не последний раз.

Оказывается, можно хотеть быть хорошим. Можно хотеть измениться. Можно смотреть на звёзды и обещать себе, что завтра будет по-другому.

А потом приходит «завтра» — и ты снова делаешь тот же выбор. Потому что другого пути нет. А когда его нет — это называется «выживание».

И я выживаю. Как умею.

***

Плохое предчувствие сидит под ложечкой. Я отгоняю его.

Схема Кола кажется выигрышной. Достаточно просчитанной. Но это не играет роли сейчас. Самое главное — это поставить маму на ноги. У неё разрыв колена, физиотерапия не помогает. Ради неё я готов рискнуть.

Вечером мы стоим у бара. Холодный воздух пахнет сыростью и прокисшим пивом, которое вынесли вместе с мусором. Боб даёт знак из-за угла — короткий взмах рукой. Наш объект готов. Мужик напился и теперь дрыхнет где-то в углу, уткнувшись лицом в липкую стойку.

Мы выдвигаемся к его дому. Неподалёку — три квартала, пять минут быстрым шагом. Тени, тишина, тусклый свет фонарей. Всё как обычно. Подозрительно обычно.

Я взламываю машину.

Старый седан, потрёпанный жизнью — вмятины на крыле, ржавчина на порогах. Пальцы двигаются на автомате — старая привычка, которую я пытался похоронить, но она, как и я, оказалась живучей.

Провода. Замок зажигания. Пара движений.

Мотор оживает. Я выдыхаю. Всё идёт по плану.

Но проходит буквально меньше минуты. По крыше начинают барабанить.

Гулко. Яростно. Кулаками — или чем-то тяжёлым, от чего металл прогибается внутрь, отдаёт вибрацией в позвоночник.

Я поднимаю голову. Сквозь заляпанное стекло — перекошенное от ярости лицо.

Этот мужик здесь. План раскрыт.

Кол срывается с места первым. Выбегает из машины и исчезает за углом, даже не оглянувшись. Ублюдок. Трус.

Я перебираюсь на пассажирское сиденье — туда, где он сидел минуту назад, дыша в затылок и обещая, что всё будет чисто. Пальцы скользят по дешёвому чехлу, ищут ручку двери, чтобы выбраться с другой стороны. Но мужик быстрее.

Стекло взрывается — арматура входит в него с острым звуком. Осколки летят в лицо, режут щёку, впиваются в ладони, которыми я закрываю глаза — слишком поздно.

Резкая боль пронзает глаза — я чувствую её где-то глубоко, за глазным яблоком. Теряю ориентацию. Мир расплывается в мутных вспышках, превращаясь в калейдоскоп серого и красного.

Он открывает дверь. Хватает меня за шкирку — пальцы впиваются в воротник, сдирают кожу на шее — и швыряет на асфальт.

Тяжёлый удар по спине. Я чувствую его каждой косточкой, каждой мышцей.

Пинки. В рёбра. В поясницу. Ещё один удар по голове. Следом по почкам, отчего из лёгких выбивает воздух, и я хватаю ртом ночную пустоту, но в неё не входит ничего, кроме боли.

Срабатывает инстинкт. Древний, звериный, тот, что живёт глубже страха в каждом из нас. Он поднимается яро откуда-то изнутри.

Я пытаюсь проморгаться. Различить силуэт сквозь мутную пелену. Кровь заливает один глаз, второй видит размыто — тень, движение, пятно света. Отталкиваю его от себя — ногами, локтями, всем телом. Он падает, теряя свое оружие против меня. Арматура катится к моим ногам, и я нащупываю то, чем он меня огрел.

Металл. Холодный. Тяжёлый. Ещё хранит тепло его ладони.

Мужик срывается с места в мою сторону снова. И я бью в ответ.

Мир сужается до одного движения. До одного удара. До одного выдоха. Я перестаю быть Шоном. Я становлюсь только рефлексом — тем, что осталось от мальчика, который когда-то научился защищать себя единственным доступным способом.

Я перестаю думать. Я просто выживаю.

Все затихает. Его тело валится на асфальт — и я слышу глухой звук, который въедается в память навсегда.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Дрожащими пальцами щупаю пульс на его шее. Нажимаю — и жду. Секунду. Две. Три.

Сердце бьётся. Толчок. Ещё один. Есть. Жив.

Я выдыхаю — и в этом выдохе всё: и облегчение, и ужас, и осознание того, что я только что сделал. Я смотрю на свою руку. С пальцев капает кровь — тёмная, густая, не моя. Она собирается каплями на кончиках, срывается вниз на асфальт.

До меня доходит вся тяжесть случившегося только что.

Я бросаю арматуру в сторону. Металл с лязгом ударяется о бетон, подпрыгивает, катится и замирает в полосе света от фонаря. Звук режет слух, как выстрел.

И тут я слышу сирены.

Они нарастают — тонкий, пронзительный вой, от которого всё внутри сжимается в тугой, холодный узел.

Машина выезжает из-за угла, заливая меня светом фар. Я замираю. Белый, ослепляющий свет ударяет в лицо, отбрасывает длинную тень — мою и тела на асфальте.

Бежать некуда. Да и ноги не слушаются.

Я стою как вкопанный и смотрю, как ко мне приближаются фигуры в форме. Две. Чёткие, быстрые, без колебаний.

Одна из них уже вызывает скорую в рацию. Голос — металлический, разорванный помехами.

Я поднимаю руки. Медленно.

Щурюсь от света фар, но не опускаю голову. Кровь на лице уже начала подсыхать — стягивает кожу, липнет к ресницам.

— На колени! Руки за голову! — голос резкий, властный, не терпящий возражений.

Я опускаюсь на колени. Кладу руки на затылок. Пальцы дрожат.

Наручники защёлкиваются на запястьях.

— Есть кто-то ещё? — спрашивает один из гардов.

— Убежал, — отвечаю севшим голосом. — Я не знаю, куда.

Двое переглядываются. Один остаётся у тела — проверить пульс. Второй поднимает меня, толкает в сторону машины. Я не сопротивляюсь.

Заднее сиденье пахнет чужим страхом. Я прижимаюсь затылком к холодному стеклу и смотрю, как мимо проплывают огни с окон домов.

В участке меня заводят в комнату для допросов. Тусклый свет, бетонные стены, стол и два стула.

Я сажусь. Смотрю на свои руки в наручниках. Кровь запеклась под ногтями.

Проходит полчаса. Может, час. Время здесь течёт иначе.

Дверь открывается.

Входит женщина. Лет сорок, короткие волосы, строгий костюм. На поясе — значок и пистолет. Она садится напротив, кладёт на стол папку, открывает её.

— Шон Маккарти, — читает она без эмоций вслух. — Восемнадцать лет. Раннее не привлекался. — Она поднимает на меня глаза.

Тёмные, цепкие. Я не отвожу взгляд.

— Ты хоть понимаешь, что если он умрёт — ты сядешь за убийство? — продолжает она.

— Он жив. Я проверял пульс. — Я сглатываю. Во рту сухо.

— А если его состояние ухудшится после операции? — Она наклоняет голову, рассматривая меня. — Открытая черепномозговая травма. Ты его арматурой чуть на тот свет не отправил в миг.

Я молчу.

Потому что нечего сказать. Потому что в голове — только один звук. Тот глухой удар, когда тело падает на асфальт.

— Где твой подельник? — спрашивает она.

— Я не знаю.

— Имя.

— Я не знаю.

Она вздыхает. Откидывается на спинку стула. Смотрит на меня — долго, изучающе. Пытается найти во мне что-то, что оправдало бы её надежду.

— Ты способный парень, Шон Маккарти. — Говорит она наконец. — Я видела твоё личное дело. Умный. Активист в школе. Был. Пока не связался с плохой компанией. Но доигрался. После сегодняшнего просто так ты отсюда не выйдешь. И это не угроза, а факт.

Она закрывает папку громким хлопком.

Я смотрю на свои руки и думаю о маме. О том, что она скажет, когда узнает. О том, что операцию теперь не сделать.

Оказывается, можно хотеть сделать как лучше. Можно идти на риск ради тех, кого любишь. Но дорога в ад вымощена не только благими намерениями. Ты это поймешь, когда останешься в пустой комнате, в наручниках, глядя на пятно чужой крови на руках, которые ты так и не смог отмыть.

***

На следующий день меня перевозят в Корк. Это явный признак, что в ближайшее время мне вынесут приговор и закроют здесь в колонии.