Глава 3

Арин Келли

Я сразу увидела его маску. Вопрос был лишь в том, что скрывается под ней.

***

— Арин, поторопись! — Голос отца доносится с первого этажа.

Утро, которое начинается одинаково из года в год.

Пробуждение. Молитва. Завтрак. Сборы в школу.

Времени осталось совсем немного, чтобы не опоздать, а я всё ещё собираюсь. Пунктуальность — явно не моя сильная сторона. Я никогда не укладываюсь в сроки, внутри меня живёт маленький бунтарь, который отказывается подчиняться даже стрелкам часов.

— Минуту! — кричу в ответ.

Заканчиваю последние штрихи. В сумку ложится чёрная водолазка и юбка — одежда, которую я надену в школе. Она идёт в противовес моему искусственно привязанному призванию.

Ткань скользит под пальцами. Я чувствую, как внутри разливается предвкушение. Скоро я сниму с себя эту броню.

Но сначала натягиваю светло-серое длинное платье — очередное из тех, что составляют мой гардероб, одобренный отцом. Оно закрытое, до щиколоток, с длинным рукавом. Красивое. Но чужое.

У зеркала в коридоре я останавливаюсь.

Смотрю на себя. Никаких форм, никаких линий — только силуэт, растворённый в ткани. Взгляд прячется за тоном платья, теряется в однообразии. Но на лице — неуловимая улыбка.

Я уже побеждаю кого-то. В первую очередь — свою неприязнь к правилам, с которыми живу.

Маленькая победа, которую никто не заметит. Но я знаю. Я чувствую её внутри.

Выхожу из дома. Папа уже стоит у входной двери, поправляет воротник рубашки. Мы проходим до калитки вместе — так происходит каждое утро. Он целует меня на прощание и желает хорошего дня.

— Увидимся вечером, дочка.

Я киваю и выхожу за калитку.

Отец не знает, что, когда я смотрю в его глаза, внутри меня загорается тревога. За него. За нас. И недосказанность, которая растёт между нами с каждым днём, как трещина в стекле. Тонкая, но неумолимая. Также он не знает, что мои школьные дни — то ещё времяпрепровождение.

Школа встречает меня взглядами. Они наполнены недоумением. Иногда — надменностью. Иногда — жалостью, которая хуже любой насмешки.

Школа — место, где кишат те, кто не придерживается веры. Кто не просто не разделяет наши убеждения, а высмеивает их. Каждый раз, проходя по коридору, я чувствую эти взгляды на спине — они царапают кожу, оставляя невидимые ссадины.

Высмеивание. Непонимание. Это часть моей жизни.

Моё поколение считает, что Бога не существует. Что вера — лишь каприз, лёгкое безумие, пережиток прошлого. Но я знаю: внутри каждого, кто не верит, таится страх перед тем же Богом, которого они так яро отвергают. Они просто боятся признаться себе в этом.

Я не люблю делить людей на плохих и хороших. Я сама по себе. И мне всё равно, что обо мне думают. Но ясно одно: Арин Келли — та ещё чудачка для многих.

Я приняла это и живу с этим, как с частью своей судьбы.

Школа — это место, где ты узнаёшь, что мир не прощает отличий. Что быть не таким, как все, — значит быть мишенью. Но я научилась не вздрагивать, когда в меня целятся.

Я выдыхаю и ускоряюсь, чтобы не опоздать к началу урока.

Как только переступаю порог школы, сразу иду в уборную.

Кабинка — моё временное убежище. Там я снимаю платье. Второй слой кожи, который прирастает ко мне каждое утро. И переодеваюсь. Чёрная водолазка облегает фигуру — мягкая, тёплая, моя. Юбка сидит по фигуре, не стесняя движений. Я смотрю на себя в зеркало и вижу другую Арин. Не дочь священника. Не органистку. Не ту, что в сером платье.

Просто Арин.

Мне становится легче. Я могу снова дышать по-настоящему.

Пока я стою у раковины, рассматривая своё отражение в мутноватом зеркале школьной уборной, в дверях появляются две одноклассницы.

Они смеются неестественно громко. Пока не замечают меня. Их смех обрывается. Они застывают в дверях, и я вижу, как их лица меняются — сначала удивление, потом растерянность, потом привычная маска превосходства.

Одна из них фыркает. Неприкрытая ирония кривит её губы. Вторая резко дёргает её за руку, предупреждая о чём-то.

Я наблюдаю за их реакцией с холодным спокойствием. Встречаюсь с ними взглядом в зеркале. И подмигиваю. Желаю удачи в их глупых повадках.

Они переглядываются. В их взглядах — замешательство. Не знают, как реагировать на того, кто не боится, не отводит глаза, не краснеет, не прячется.

В такие моменты я чувствую их глупость и несуразность. Но особого гнева не испытываю. Это просто их способ показать своё превосходство — единственный, который они знают. Жалкий, но понятный.

Я выхожу из уборной и иду в класс.

Шаги отдаются эхом в длинном, залитом светом коридоре. По пути мимо меня проходят другие школьники. Кто-то смотрит осуждающе. Кто-то — с грустью в глазах. Кто-то просто отводит взгляд. Их реакции — только их забота. Я усвоила это давно.

Люди всегда будут смотреть. Осуждать. Шептаться. Но их слова — только ветер. Он дует и стихает. А я остаюсь.

Звенит звонок.

Резкий, пронзительный звук разрезает воздух, заставляя класс замереть на секунду, а затем снова ожить.

Учитель заходит — мистер Бреннан, в очках с толстыми линзами и с вечно растрёпанными волосами. Он поправляет журнал, кашляет в кулак.

— Ребята, у вас новый одноклассник. Он пропустил целый год по семейным обстоятельствам и теперь навёрстывает упущенное.

В классе замирает тишина. Я поднимаю глаза и вижу того, кто стоит в начале класса с бесстрастным выражением лица.

Чёрная футболка. Широкие плечи. Серые глаза. Те самые, что смотрели на меня с вызовом у реки.

Женская часть класса громко вздыхает. Кто-то шепчет: «Ого, новенький», кто-то: «Да это же этот уголовник». Внимание всех сосредотачивается на фигуре в дверях.

Но его взгляд останавливается на мне.

Смотрит прямо. И его брови опускаются, чуть хмурясь. Я читаю в этом взгляде то же узнавание, которое парализовало меня секунду назад.

Из всех классов он должен был появиться именно здесь. Шон Маккарти.

— Шон, садись за свободное место. — Добавляет учитель, поправляя очки.

Эти слова эхом отдаются в моём мозгу. Разносятся по всем закоулкам сознания.

Маккарти немедля проходит к свободной парте рядом со мной. Его шаги уверенные. Я чувствую, как вибрирует пол под его кроссовками. Он движется так, словно занимает пространство по праву — не агрессивно, но неоспоримо.

Он останавливается рядом с партой. Тень накрывает мою тетрадь, и свет меркнет на секунду.

Я поднимаю голову.

Шон не смотрит на меня. Он тоже не знает, как расшифровать эту встречу.

Он садится. Парта скрипит под его весом. Я чувствую его присутствие боковым зрением.

Класс гудит. Кто-то оборачивается. Девчонки переглядываются. Я слышу шёпот: «Это же тот самый Маккарти?», «Сын алкаша?», «Он отсидел?».

Шон не реагирует. Он просто смотрит перед собой, и его лицо не выражает ничего.

Судьба любит иронию. Она сталкивает тебя с человеком у реки, чтобы наутро посадить его за соседнюю парту. И ты сидишь и думаешь: это случайность? Или кто-то там, наверху, решил пошутить?

В течение следующего урока я наблюдаю за Маккарти — из необъяснимого мне любопытства.

Сама не знаю, зачем. Но глаза то и дело соскальзывают в его сторону. Изредка поглядываю — мельком, украдкой, между строчками в тетради.

На следующем уроке физики Шон сидит и смотрит в окно.

Перед ним — чистая тетрадь. Открытая. Белая страница.

Учительница вызывает его к доске дважды.

— Маккарти.

Тишина.

— Маккарти.

Он не реагирует. Не оборачивается. Сидит с отсутствующим выражением.

Класс хихикает. Сначала тихо, потом громче.

— Да он вообще буквы забыл, пока сидел. — Кто-то бросает с первых парт.

— В камерах мозги отшибает. — Кто-то добавляет — громче.

Шон не оборачивается. Он просто смотрит, как за окном качается ветка старого клёна.

Учительница подходит к его парте. Я слышу цоканье её каблуков — каждый шаг как удар метронома, отмеряющий чьё-то терпение. Она берёт пустую тетрадь. Листает — страница за страницей.

Смотрит на Шона поверх очков. Взгляд — усталый, привыкший к разочарованиям.

— Маккарти, ты вообще собираешься учиться? Последний год как-никак.

— Задумался. — Он отвечает, не поворачивая головы. Без оправданий. Просто констатация.

Класс взрывается.

— Ты ещё и думать умеешь? — доносится очередная тупость с задней парты. Смех — громче, наглее. Кто-то хлопает по столу, кто-то оборачивается к соседу, чтобы повторить шутку.

Мои кулаки сжимаются сами.

Учитель вздыхает. Кладёт тетрадь Шона обратно на парту. Возвращается за свой стол.

— Завтра с утра хочу видеть твой идеальный конспект на моём столе. — Ставит точку.

Шон не отвечает. Просто кивает. Один раз. Коротко.

Я смотрю на него — и вижу то, чего не видят другие.

Он правда был не здесь. Он выпал из реальности — так, как выпадают люди, когда внутри них слишком много проблем, чтобы помещаться в теле.

Звенит звонок.

Класс освобождают буквально за минуту — парты гремят, сумки летят на плечи, голоса заполняют коридор. Все торопятся на выход.

Перед тем как выйти следом за другими, я подхожу к Шону.

Он не торопится. Собирает рюкзак медленно, каждое движение — усилие. Рука тянется к молнии, замирает, потом тянется снова.

— Держи. — Я кладу перед ним свою тетрадь. — Я всё записала. Перепиши. Так будет быстрее.

Шон смотрит на тетрадь. Потом — на меня.

Усмехается. Не колко, не зло. Устало — как человек, который забыл, что кто-то может дать что-то просто так.

— Ты серьёзно? Дочь священника помогает уголовнику?

— Я помогаю однокласснику. — Без колебаний отвечаю я. — Это другое.

Шон берёт тетрадь. Листает. Всматривается в мой почерк — в каждую букву, в каждую линию, в схемы на полях, где я выводила векторные диаграммы.

Поднимает на меня глаза.

В них мелькает что-то — не благодарность. Скорее замешательство.

— Верну завтра, — говорит он коротко.

Встаёт. Закидывает рюкзак на плечо. И выходит — забрав мою тетрадь.

Я остаюсь стоять у пустой парты.

Сердце колотится где-то в горле. Часто. Гулко. Я сама не знаю, зачем это сделала.

Это не жалость.

Это — помощь человеку, в которого не верят. Человеку, которого судят по его прошлому. По ошибкам, которые он уже оплатил.

Я не жалею его. Я отказываюсь судить его по чужому сценарию.

В классе пусто. Пахнет мелом и деревом. За окном — тот же клён качает ветками.

Я беру свою сумку и выхожу.

Сердце всё ещё стучит где-то в горле. Но я не знаю — это от того, что я сделала. Или от того, что он всё-таки взял мою тетрадь.

***

Отец отправляет меня в магазин под вечер, когда небо уже начинает густеть синевой, а фонари ещё не зажглись.

— Арин, хлеба нет. И масла. Бегом, пока не стемнело окончательно.

Я беру пакет и выхожу. Воздух на улице уже пропитан сумеречной сыростью.

Магазин — обычный ритуал. Холод витрины, ворчание кассы.

Возвращаюсь переулком — узким, между глухими стенами гаражей и старых сараев, чтобы сократить путь.

Здесь тихо. Только мои шаги отдаются эхом, отскакивая от кирпича и возвращаясь мне в затылок, да где-то вдалеке — лай собаки, равнодушный, привычный.

Я почти дохожу до конца переулка, когда слышу удар.

Таким звуком кости встречаются с тем, что твёрже них. Следом — почти рычание. Низкое, горловое, полное боли, которое не может выйти иначе и потому выходит вот так, кулаками.

Резко оборачиваюсь.

В полумраке переулка, у железобетонного столба — он.

Шон стоит боком ко мне, тяжело дышит, и я вижу, как его правая рука — уже разбитая, в крови — сжимается в кулак снова. Костяшки содраны до мяса, тёмные пятна на сером бетоне. Он не замечает меня. Он вообще никого не замечает — он там, внутри себя, в той точке, где заканчивается терпение и начинается зона глухой беспомощной ярости.

И он ударяет снова.

Кулак встречается со столбом — я слышу хруст, влажный, неправильный, и внутри меня всё переворачивается. Желчь остро подкатывает к языку. Мой пульс уходит в виски и стучит там, ровно за глазами, ровно в том месте, где у него селится ярость.

— Маккарти! — срывается с губ. Я хватаюсь за крестик на груди, сжимаю его в кулаке, как талисман, и пакет выпадает из рук. Хлеб, масло. Глухой звук об асфальт.

Теперь оборачивается он.

На долю секунды я застаю его лицо — злое, уставшее.

Шон узнаёт меня. И надевает свою привычную маску — я вижу, как она ложится, движение челюсти, сброс лица, вторая кожа, сросшаяся до неузнаваемости. Я вижу, как он ждёт, — развернусь, убегу, испугаюсь.

Но я делаю шаг к нему. Второй. Третий.