Глава 5

Дверь в мою – нет, в Линды – комнату закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от ледяной ауры фру Ингрид. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как дрожь, которую я с таким трудом сдерживала в столовой, наконец прорывается наружу. Всё моё тело слабо тряслось, а в висках стучало. Аста металась вокруг, её лицо было бледным и растерянным.

– О, Линда, я так боялась! Она такая страшная… И этот её взгляд… А эти слова… Рёнсвальген! Это же на краю света! Что мы будем делать? – её голос срывался на визгливый шёпот.

Я оттолкнулась от двери и, не раздумывая, пошла к умывальнику. Плеснула себе в лицо ледяной воды из кувшина. Вода стекала по шее, оставляя мокрые пятна на дорогом платье, но мне было плевать. Мне нужно было остыть. Прочистить голову. Взять себя в руки.

– Аста, – сказала я тихо, но твёрдо, вытирая лицо полотенцем. – Успокойся. Никто нас сейчас не ест. Мы живы, целы. Это уже хорошо.

Она замолчала, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Видимо, такая реакция от всегда плаксивой Линды была для неё в новинку.

– Но… Рёнсвальген… – повторила она, словно это было название самой ужасной тюрьмы.

– А что такого в этом Рёнсвальгене? Там людоеды водятся? Лава извергается? Или просто скучно? – спросила я, подходя к креслу у камина и с облегчением опускаясь в него. Корсет больно впивался в рёбра.

– Там… там ничего нет! – воскликнула Аста. – Поселение рыбаков и рабочих. Холодно, сыро, ветрено. Ни салонов, ни магазинов, ни приличного общества! Одни грубияны!

«Райское место», – подумала я. После этого дома-музея с его ядовитой хозяйкой любое захолустье казалось спасительным убежищем.

– Значит, будет над чем поработать, – пробормотала я себе под нос.

– Что? – переспросила Аста.

– Ничего. Аста, подойди, сядь, пожалуйста. – Я указала на пуфик напротив.

Она послушно подошла и уселась на краешек, сложив руки на коленях, как послушная школьница. Она ждала указаний. Приказаний. Её всю жизнь учили слушаться.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Как же всё это объяснить? Правду говорить нельзя – сочтут сумасшедшей и запрут в комнате с мягкими стенами. Остаётся только полуправда.

– Аста, – начала я, глядя на огонь в камине. – Моя голова… она как в густом тумане. Я ничего не помню. Практически ничего. Память – как чистый, белый лист.

Я посмотрела на неё. Её глаза снова округлились от ужаса.

– Но… но ты же меня узнала! – выдохнула она.

– Узнала? Нет. Я просто… почувствовала, что могу тебе доверять. Это было ощущение, а не память. Единственное, что прорезалось сквозь этот туман… это отец. Его лицо. И то, как он настаивал на этом браке.

Я специально сделала голос слабым и растерянным, играя роль жертвы амнезии.

– Всё остальное – темнота. Я не помню нашего детства. Не помню, как мы стали подругами. Не помню даже толком, кто я.

Слёзы выступили на глазах у Асты. Она тут же поверила. Почему бы и нет? Удар головой – и вот результат.

– О, бедная, бедная моя Линда! – она порывисто схватила мою руку. – Что же с тобой сделали…

– Всё уже сделано, – я мягко высвободила руку. – Теперь нужно это исправить. Ты можешь мне помочь? Пожалуйста, просто помоги. Отвечай на мои вопросы. Давай представим, что мы только что познакомились. Расскажи мне всё с самого начала. Почему мы знакомы с детства? Почему ты моя компаньонка? Где твои родители? Как так вышло, что ты теперь здесь, со мной?

Аста внимательно посмотрела на меня. Её взгляд стал сосредоточенным, словно она искала в этом хаосе возможность помочь и найти цель. Девушка кивнула, принимая новые правила игры.

– Хорошо, – сказала она, устраиваясь поудобнее. – Я… Я являюсь твоей дальней родственницей. По материнской линии. Моя мама вышла замуж за простого рыбака и уехала с ним из города, а твоей… твоей повезло больше. Она вышла замуж за молодого Ларса Стормера. Он был амбициозен, умён. Его отец вскоре передал ему семейное дело – фабрики, и дела его пошли в гору.

Она говорила медленно, подбирая слова, погружаясь в воспоминания.

– Моих родителей не стало очень рано. Однажды они вышли в море на своей лодке и… не вернулись. Случился шторм. Мне было десять. Меня хотели определить в сиротский приют, это было ужасно… – Её голос дрогнул. – Но когда разбирали наши вещи, нашли старые письма. Моя мама и твоя, фру Сигне, они были троюродными сёстрами. И иногда переписывались. Твоя матушка, увидев эти письма… Она проявила настоящую христианскую доброту и уговорила твоего отца взять меня к себе. Так, я оказалась в вашем доме.

– И как? – спросила я мягко. – Каково было жить у нас?

– Ничего не могу сказать плохого о фру Сигне, – поспешно ответила Аста, и я поняла, что это отточенная годами формулировка. – Она всегда была ко мне добра. Одевала, обувала, никогда не упрекала куском хлеба. А твой отец… – Она потупила взгляд. – Он просто всегда смотрел сквозь меня. Как будто я часть мебели. Но и не скупился на моё образование, на книги, на гувернанток. Поэтому мы с тобой и росли как сёстры. Мы с тобой ровесницы, ты на полгода старше. Мне девятнадцать, а тебе уже исполнилось двадцать.

Двадцать. Боже, я снова двадцатилетняя. Это казалось и благословением, и насмешкой.

– Расскажи, как мы жили? – попросила я. – У нас были друзья? Мы ходили на балы, в гости?

Аста горько улыбнулась.

– Какие друзья, Линда? Мы с тобой – вот и все друзья. Не считая… ну, были знакомства. Молодые женщины-гувернантки, чаще всего иностранки. Но они никогда надолго не задерживались. Через несколько месяцев всегда увольнялись и уезжали.

– Почему? – невинно, с притворством спросила я.

Аста густо покраснела, её взгляд снова устремился в пол.

– Потому что… твой отец… он иногда… позволял себе лишнее. – Она выпалила это одним духом, словно стыдясь за него. – Приставания, намёки… Фру Сигне закрывала на это глаза. Говорила, что мужчины слабы духом, а мы, женщины, должны быть чисты и не провоцировать их.

Вот оно. Корень всех бед. Дом, полный лицемерия. Отец-развратник, мать-ханжа, прячущаяся за религией. И две девочки, впитывающие всю эту гниль.

– А как… Как к этому относилась матушка? – сделала я вид, что рассматриваю свои ногти. – Неужели терпела?

Аста покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, очень похожее на жалость.

– Твоя мать уже давно предпочитает ничего не замечать. Ты их единственная дочь и уже выросла. Они отдалились друг от друга. Она постоянно говорит, что истинно верующий человек должен держать свои желания в узде. Что брак – лишь для продолжения рода, а всё остальное… отвратительно и греховно. Она полностью посвятила себя дому, хозяйству и своей вере. Ходит на службы и проповеди. Мы тоже с тобой всегда ходили на воскресные собрания.

– К кому? – уточнила я.

– Особенно фру Сигне любит проповеди пастора Кристофера, – сказала Аста, и её лицо стало почти благоговейным. – Он такой… мудрый. Он всегда говорит о смирении, послушании, честности и соблюдении законов – как Божьих, так и человеческих. Что нужно принимать свою долю без ропота.

У меня в голове всё сложилось в единую ужасающую картину. Вот он, perfect storm, в переводе – «идеальный шторм», который сломал настоящую Линду. Религиозный фанатизм, привитый матерью и этим пастором. Постоянный, подсознательный страх перед мужчинами, вызванный поведением отца. Отвращение к физической близости как к чему-то «грязному» и «греховному». И глубокая, пронзительная тоска по дому, который никогда по-настоящему домом и не был.

А потом её привезли сюда. Выдали замуж за незнакомого, могущественного, физически сильного мужчину, который, судя по всему, не собирался церемониться и ждать. Он видел в ней красивую вещь, купленную для определённых целей. И для бедной, запуганной Линды это стало последней каплей. Она предпочла выпрыгнуть в окно, чем принять его.

«Идиоты», – снова подумала я, но на этот раз не о ней, а о нём. Об этом Арвиде и о её отце. Обо всех них. Слепые, жестокие эгоисты, сломавшие девчонке жизнь из-за денег, амбиций и предрассудков.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. Это была не моя боль. Я оплакивала ту, кого заменила. Линду, которой больше нет. И, честно говоря, себя тоже. Стало так обидно за всех женщин. За наш род, который всегда страдает от мужского равнодушия и эгоизма.

– Линда? – робко позвала Аста. – Ты плачешь? Прости, я, наверное, слишком много рассказала…

– Нет, – я смахнула слезу и открыла глаза. Взгляд мой был уже твёрдым и ясным. – Ты сделала всё правильно. Спасибо тебе, Аста. Теперь я многое начала понимать.

Я посмотрела на неё – на эту девочку, которую тоже сломали и приучили к покорности. Она была сейчас единственным светлым человеком в этой истории.

– Слушай, – сказала я. – Нас отправляют в Рёнсвальген. Хорошо. Мы поедем. Но мы поедем не как изгнанницы. Мы поедем как… как исследователи. Мы будем всё там изучать. Смотреть, как люди живут, чем дышат. Договорились?

Аста смотрела на меня с недоумением, но кивнула. Ей был непонятен мой порыв, но она цеплялась за любую соломинку.

– А теперь помоги мне выбраться из этого корсета, – попросила я вставая. – Пока мы здесь, я буду дышать свободно. А потом… потом посмотрим. В конце концов, у нас впереди целый год.

Год, чтобы всё изменить и перестать быть жертвой. И первый шаг – вырваться из этих дурацких железных тисков.

Глава 6

Мои мысли неслись с бешеной скоростью, выстраивая и тут же опровергая теории и планы. Голова начала кружиться уже не от боли, а от обилия новой информации и её возможных последствий. Нужно было срочно остановить этот водоворот. Я всегда думала лучше на сытый желудок – пустота внутри и лёгкая тошнота от нервного перенапряжения никогда не способствовали ясности ума.

– Аста, нам не мешает подкрепиться, – объявила я, прерывая собственный мыслительный шторм. – Думать на пустой желудок у меня не получается.

Аста, уже привыкшая к моим странным, с её точки зрения, заявлениям, лишь кивнула с лёгким облегчением. Для неё это было хоть каким-то проявлением нормальности – желание поесть.

– Сейчас распоряжусь, – сказала она и вышла из комнаты быстрыми, лёгкими шагами.

Я осталась одна, прислонившись к спинке кресла. Мой взгляд скользил по роскошной, но чопорной комнате, ища новые детали, новые намёки на суть этого мира. И вот тогда я заметила то, на что раньше не обращала внимания. В углу, за ширмой, стоял умывальник. Но не кувшин и таз, а самый настоящий умывальник с блестящими никелированными кранами. Я подошла ближе, повернула один из них – и с лёгким шипением из него хлынула струя холодной, чистой воды.

Водопровод. В доме был водопровод.

Мои знания по истории скандинавских стран зашевелились в памяти. Централизованное водоснабжение в XIX веке, даже в его конце, было диковинкой, доступной лишь самым богатым и прогрессивным семьям в крупнейших городах вроде Кристиании или Бергена. Если предположить, что я вдруг оказалась в параллельной версии Норвегии того времени, значит, вода здесь есть у всех? Или только у избранных? Наличие водопровода, говорило не просто о богатстве, а о колоссальном, баснословном состоянии и о близости к передовым технологиям. Арвид Корсмо был не просто «удачливым судовладельцем». Он был магнатом, титаном индустрии этого альтернативного мира. Это объясняло и его спесь, и его безумную уверенность в себе. Он мог позволить себе всё. В том числе и купить себе молодую жену, как очередную дорогую безделушку для своего роскошного дома.

Мысли снова понеслись вскачь, но теперь их течение прервал стук в дверь. Аста вернулась не одна. С ней вошли две девушки в строгих тёмных платьях и белых накрахмаленных передниках. Одна несла поднос с едой, другая – кувшин с чем-то горячим, от которого вкусно пахло пряным чаем.

– Фру Линда, позвольте помочь вам раздеться, – почтительно сказала одна из них, старшая по виду, с гладко зачёсанными волосами и умными, внимательными глазами.

Я кивнула, вставая. Пока они с Астой возились со шнуровкой корсета, я наблюдала за ними. За те несколько дней, что я провела в этой комнате, женщины постоянно заходили – приносили еду, убирали, приносили горячую воду для умывания. Но я, погружённая в собственный шок и отчаяние, просто не обращала на них внимания, цепляясь за единственное знакомое лицо – Асты. Теперь же я смотрела на них иначе. Они были не безликими тенями, а профессионалами. Их движения были точными, слаженными, без лишней суеты. Они были «моими» слугами.

Когда наконец корсет сняли, и я смогла вдохнуть полной грудью, меня осенило. Конечно! Со мной из родного дома должен был прибыть целый штат. Дочь Ларса Стормера не могла путешествовать без свиты. Значит, помимо Асты, у меня есть личные слуги, которые приехали со мной в дом Арвида.

– Вы… вы все приехали со мной из дома отца? – спросила я, обращаясь к старшей горничной.

Та чуть вздрогнула от того, что я с ней заговорила, но тут же собралась.

– Конечно, фру Линда. Я – Ингер, ваша камеристка. Это – Марта, горничная. С нами также прибыли кухарка фру Ханна, кучер Йенс и два грума.

Я мысленно присвистнула. Ого. Да я, оказывается, тоже не лаптем щи хлебала. Целый маленький двор при одной особе. Значит, у меня есть собственные люди, своя «команда». И, что самое главное, должны быть средства. Как единственная наследница богатого промышленника, пусть и с проблемным бизнесом, я наверняка располагала какими-то деньгами, акциями, драгоценностями.

Это в корне меняло дело. Мысленно я поблагодарила того самого «Благословенного», которого так часто упоминала Аста. Попасть в тело богатой дамы – это на порядок лучше, чем оказаться в шкуре бедной девушки, живущей в лачуге на берегу холодного Северного моря. Ссылка ссылкой, но с деньгами и слугами она переносится куда как легче.

Я подошла к столу, куда уже поставили поднос. Там было то же тушёное мясо, что и раньше, но на этот раз более душистое, с травами, грубый хлеб с маслом и какой-то густой ягодный кисель. Я принялась есть с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Тело Линды требовало энергии.

– Аста, – сказала я с набитым ртом, затем спохватилась и проглотила. – Извини. Скажи, у меня же есть… ну, личные вещи? Драгоценности, деньги? Всё, что отец дал мне с собой?

Аста, сидевшая напротив и пившая чай, с гордостью выпрямилась.

– Конечно, Линда! У тебя есть целый сундук с драгоценностями, украшениями, дорогими тканями! И даже несколько предметов искусства и мебели передал тебе отец, всё это должно было украсить новый дом, в который вы должны были переехать после свадьбы. – Она понизила голос, хотя кроме нас и слушавших вполуха горничных в комнате никого не было. – У тебя большое приданое. Очень большое. Это была важная часть брачного договора. И у тебя есть твоя собственная банковская книжка на предъявителя в «Морском торговом банке».

Я перестала жевать. Банковская книжка на предъявителя. Это был ключ. Золотой ключ от всех дверей. Это означало, что я могу распоряжаться своими деньгами сама, без разрешения мужа или опекуна. Отец, видимо, был настолько уверен в прочности брака и в своей договорённости с Арвидом, что обеспечил дочери финансовую независимость, Ирония судьбы заключалась в том, что теперь эта независимость должна была помочь мне спастись от этого самого брака. Получив развод, я могла бы жить самостоятельно и не возвращаться к родителям.

Я отложила ложку, аппетит вдруг куда-то ушёл, сменившись холодной, сосредоточенной решимостью.

– Ингер, – обратилась я к камеристке. – Все вещи, что принадлежат лично мне, упакованы и готовы к отъезду?

Ингер обменялась быстрым взглядом с Мартой.

– В основном, да, фру Линда. Часть уже упакована в сундуки с тех пор, как… – она запнулась, – с тех пор как вы прибыли. Мы ждали распоряжений о переезде в новый дом.

– Распоряжения изменились, – сказала я твёрдо. – Мы едем не в новый дом. Нас… меня отправляют в поселение Рёнсвальген. И еду я туда не на неделю.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Ингер и Марта опустили глаза. Они всё понимали. Слухи в таком доме расползаются быстрее чумы.

– Я не буду никого заставлять ехать со мной против воли, – продолжила я, глядя на каждую из них по очереди. – Рёнсвальген – это далеко от города. Это другая жизнь. Возможно, более суровая. Я даю вам выбор. Тот, кто не захочет ехать, может вернуться в дом моего отца. Я напишу ему записку и гарантирую, что вас не накажут и предоставят другое место. Но те, кто поедет со мной… – я сделала паузу, – будут моими самыми верными спутниками. И я позабочусь о том, чтобы их верность и тяготы пути были щедро вознаграждены.

Я посмотрела на Асту. Она тут же кивнула, её глаза горели.

– Я всегда с тобой, Линда. Куда угодно.

Ингер выпрямилась, её лицо стало непроницаемым и профессиональным.

– Я ваша камеристка, фру Линда. Моё место – рядом с вами. Где бы вы ни были.

Марта, чуть помолчав, тоже кивнула.

– И я. Бросить вас сейчас… это было бы неправильно.

Облегчение волной прокатилось по мне. Первый рубеж был взят.

– Прекрасно. Ингер, сегодня же вечером составьте, пожалуйста, подробную опись всех моих личных вещей и драгоценностей Всё должно быть упаковано и готово к отправке. Марта, узнайте, пожалуйста, у кучера Йенса о состоянии экипажей и о том, что нам потребуется для долгой дороги. И… – я опустила голос до шёпота, – где хранится моя банковская книжка и наличные деньги?

Ингер наклонилась ко мне.

– Ваша шкатулка с драгоценностями и банковские бумаги находятся в потайном отделении вашего большого свадебного сундука, фру. Ключ от него, я полагаю, у вас.

Я машинально потянулась к шее. Под платьем на тонкой цепочке висел маленький ключик. Я о нём даже не подумала.

– Хорошо, – выдохнула я. – Спасибо вам. Теперь вы можете идти и заняться делами.

Они поклонились и вышли, оставив меня наедине с Астой и с тарелкой еды, которая окончательно остыла. Но теперь меня уже не тошнило. Теперь внутри всё горело.

У меня были деньги, надёжные люди и чёткий план. Пусть этот заносчивый Арвид думает, что отправляет покорную овечку на перевоспитание в глушь. Он даже не догадывается, что на самом деле снаряжает в путь совсем другую женщину.