Глава 7

Три дня пролетели в сумасшедшем вихре сборов. Моя комната превратилась в штаб по подготовке к великому переселению. Ингер и Марта оказались не просто служанками, а настоящими стратегами логистики. Они составляли списки, упаковывали, маркировали сундуки, без суеты и лишних движений. Я же, окончательно сбросив оковы корсета в стенах своих покоев, разбирала свои «сокровища».

Сняв с шеи маленький ключик, я открыла потайное отделение в огромном свадебном сундуке. Внутри лежала кожаная шкатулка, туго набитая золотыми и серебряными монетами, и несколько стопок аккуратно перевязанных банкнот с суровыми портретами незнакомых мне королей. Рядом – изящный футляр с драгоценностями: изумрудный комплект, жемчужное ожерелье, несколько брошей и колец. Богатство, которое могло обеспечить безбедную жизнь на годы вперёд. Но самым ценным оказалась та самая банковская книжка на предъявителя «Морского торгового банка». Это я поняла по расширяющимся глазам Асты, когда я показала ей книжку, сумма на счету была впечатляющей. Я бережно переложила её, часть наличных и самые скромные украшения в небольшую дорожную сумку, которую решила не выпускать из рук.

Настал день отъезда. Три экипажа – мой личный, более комфортабельный, и два грузовых – выстроились у подъезда. Процесс погрузки напоминал хорошо отрепетированный балет. Мужчины из моей свиты – кучер Йенс, какой-то молчаливый детина с огромными бицепсами, и два молодых грума – ловко управлялись с тяжёлыми сундуками. Они использовали длинные, прочные деревянные трапы с поперечными планками, чтобы не скользить. Сундуки поднимали на верёвках, пропущенных под днищем, и закатывали в повозки, где Марта и Ингер без промедления принялись укладывать и крепить их ремнями, чтобы ничего не билось в дороге. Ханна, моя дородная кухарка, лично проследила за погрузкой своих поваренных принадлежностей и нескольких запасённых ящиков с провизией. В воздухе пахло кожей, деревом и лёгким волнением.

На пороге возникла фру Ингрид. Холодная, непроницаемая, как всегда. Она наблюдала за суетой с выражением глубочайшего презрения.

– Наконец-то в доме воцарится чистота и порядок, – произнесла она, и её голос, тихий и ядовитый, легко перекрыл шум погрузки. – Надеюсь, в Рёнсвальгене ты наконец-то найдёшь своё истинное предназначение, Линда. И научишься смирению. Хотя, глядя на этот… цирк, – она кивнула в сторону экипажей, – в это верится с трудом. Видимо, дурная кровь твоего отца-торгаша берёт верх.

Я закончила давать последние указания Йенсу и медленно обернулась. Внутри всё закипело, но снаружи я была холодна и спокойна. Я сделала шаг навстречу свекрови, и её глаза чуть расширились – она не привыкла, чтобы на неё шли.

– Милая фру Ингрид, – сказала я сладким, почти дружеским тоном, глядя ей прямо в глаза. – Вы так трогательно заботитесь о чистоте. Позвольте же и мне проявить участие. Пока я буду учиться «смирению» среди суровой природы, вам, я уверена, предстоит нелёгкая борьба с куда более стойкой грязью – с пылью в ваших собственных покоях, куда, видимо, очень давно не ступала мужская нога. И с застоем в мыслях. Пыль вы, конечно, сотрёте. А вот со вторым… желаю вам удачи. Вам её понадобится куда больше, чем мне.

Я увидела, как по её идеально бледным щекам проползает краснота. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Она была ошеломлена. От меня ждали слёз, молчаливой покорности, а не отточенной колкости.

– Как ты смеешь! – выдохнула она, но было поздно.

– Йенс! В путь! – крикнула я, не удостоив её больше взглядом, и грациозно, насколько это было возможно в дорожном платье, позволила помочь себе подняться в экипаж.

Аста, бледная как полотно, вскочила следом. Дверца захлопнулась. Свистнул кнут, и экипажи тронулись. В последнее мгновение я мельком увидела в окошке лицо фру Ингрид – искажённое бешенством и неподдельным изумлением. Сладкое чувство победы согревало меня всю дорогу до гавани.

Погрузка на пароход была не менее организованной. Капитан, заранее предупреждённый, предоставил людей в помощь. Мои сундуки ловко перекочевали с повозок в трюм. При помощи какого-то устройства вроде лебёдки, по пандусам подняли экипажи. Сам пароход, носящий гордое имя «Морская нимфа», был небольшим, но крепким судном. Из трубы валил густой дым, а по палубе бегали матросы, готовясь к отплытию. Мы с Астой и служанками разместились в просторной, по меркам судна, каюте. Когда винты заработали, и мы стали медленно отходить от причала, я вышла на палубу.

Ветер трепал волосы, пахло углём, солёной водой и свободой. Бергенхольм, этот город-тюрьма, оставался позади. Мы шли вдоль фьорда, и я замерла, заворожённая открывающейся красотой. Величественные, покрытые тёмно-зелёными елями скалы вздымались к небу прямо из изумрудной воды. Она была настолько спокойной и прозрачной, что в ней, как в зеркале, отражались каждое облачко и каждый утёс. Время от времени слышался грохот – это где-то высоко в горах срывались камни. Воздух был таким чистым и холодным, что даже немного щипало в носу. Это была дикая, нетронутая, подавляющая своей мощью красота. Совсем не то, что я видела из окна дома Корсмо.

Путешествие заняло несколько часов. Мы миновали несколько маленьких деревень, прилепившихся к скалам, пока капитан не указал вперёд: «Рёнсвальген!»

Поселение оказалось вовсе не убогой рыбацкой деревушкой, как я себе представляла. Оно раскинулось на относительно пологом берегу фьорда. Дома были добротными, деревянными, многие выкрашены в традиционный красный, жёлтый или белый цвет, с аккуратными палисадниками. На центральной улице, которую я могла разглядеть с причала, стояли милые, ухоженные магазинчики и лавки с расписными вывесками. А над всем этим возвышалась небольшая, но очень изящная белая церковь с аккуратной колокольней. Дымок из труб говорил о том, что дома живые, обитаемые. От посёлка веяло спокойствием и уютом, а не нищетой и заброшенностью.

К причалу уже сходились люди – видимо, приход парохода был здесь событием. Среди них были и сурового вида мужчины в прочной рабочей одежде. Когда началась выгрузка, они без лишних слов, деловито и умело, подошли помочь моим людям. Ни один не позволил себе похабного взгляда или глупой шутки в мой адрес. Напротив, когда я сошла на берег, один из них, седой как лунь, с лицом, испещрённым морщинами, снял кепку и коротко кивнул:

– Фру Корсмо. Дом хозяина – вон там, на центральной. Спросите любого.

Его тон был уважительным, почтительным, но без подобострастия. Здесь чувствовалась иная иерархия – не городская, основанная на деньгах и спеси, а какая-то более прочная, на уважении к труду и силе.

Йенс щёлкнул кнутом, и экипаж тронулся по главной улице. Я высунулась из окна экипажа, с любопытством разглядывая новое место своей «ссылки». Мимо проплывали лавка с тёплой одеждой и снастями, аптека, пекарня, от которой пахло свежим хлебом, и даже что-то вроде чайной. Люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нас, но в их взглядах было лишь обычное для провинции любопытство, а не враждебность или что-то ещё.

Я откинулась на спинку сиденья и, поймав взгляд перепуганной, но уже немного успокоившейся Асты, подмигнула ей.

– Ну что, моя дорогая, – сказала я, и по моим губам расплылась самая искренняя улыбка за все эти дни. – Похоже, наша прекрасная жизнь только начинается.

И впервые за всё время я почувствовала, что это не бравада, не попытка себя обнадёжить. Это было чистое, неподдельное предвкушение. Здесь, в этом суровом краю, у кромки холодного моря, под взглядами честных и строгих людей, я была свободна. И у меня были все возможности построить ту жизнь, которую я хочу.

Глава 8

Наш маленький караван из трёх экипажей медленно продвигался по центральной улице, вызывая живой, но не навязчивый интерес местных жителей. Йенс, мой кучер, следуя указаниям седого старожила, вскоре свернул к одному из домов, стоявшему чуть в стороне, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на весь фьорд.

Дом был именно таким, каким и должен был быть дом зажиточного норвежского рода – двухэтажный, сложенный из толстых брёвен, почерневших от времени и непогоды, но выглядевший невероятно прочным и основательным. Резные наличники на окнах, хоть и потускнели, но ещё хранили следы былого изящества. Крыша была покрыта дёрном, из которого кое-где пробивалась упрямая зелёная трава. Дом выглядел не броско, но с большим достоинством, как старый воин, вышедший в отставку.

Едва экипажи остановились, дверь скрипнув открылась, и на пороге появилась женщина. Лет семидесяти, не меньше. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в тугой узел, и лицом, испещрённым морщинами, которые говорили не столько о возрасте, сколько о ветрах и солёных брызгах моря. Она вытерла руки о холщовый передник и смотрела на нас с безмятежным, спокойным любопытством.

Я вышла из экипажа, чувствуя, как подкашиваются ноги после долгой дороги, но стараясь держаться прямо.

– Добрый вечер, – сказала я, первая нарушив тишину. – Меня зовут Линда Корсмо. Я… жена Арвида Корсмо. Мне сказали, что это его дом.

Женщина не выразила ни малейшего удивления. Её голубые, выцветшие от времени глаза внимательно меня оглядели, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Так и есть, фру Корсмо, – ответила она, и голос её был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. – Нас оповестили о вашем прибытии. Меня зовут Хельга, а это мой муж, Улаф. – Она кивнула в сторону дверного проёма, где возникла ещё более древняя, коренастая фигура мужчины с окладистой седой бородой и добрыми глазами. – Мы присматриваем за этим домом ещё со времён бабушки Арвида, фру Маргрет. Проходите, проходите, вы же продрогли в пути.

Тёплый, почти родной приём стал неожиданным и очень приятным облегчением для моей измученной души. В отличие от ледяного великолепия особняка в Бергенхольме, здесь пахло не воском и деньгами, а тёплым деревом, хлебной закваской и сушёными травами.

– Спасибо вам, – искренне сказала я. – Мы вас не сильно стесним?

– Да что вы, дорогая, – фыркнула Хельга. – Дом большой, места хватит всем. Мы с Улафом живём в пристройке сбоку, так что вы тут полные хозяева. Улаф, помоги с вещами!

Началась привычная суета по разгрузке. Мои слуги, уже слаженные и понимающие друг друга с полувзгляда, быстро внесли сундуки. Хельга, недолго думая, определила нас с Астой в самую большую комнату на втором этаже – просторное помещение с двумя кроватями, огромным дубовым шкафом и окном, из которого открывался тот самый потрясающий вид на фьорд.