Глава 2

Я не заплакала сразу. Просто сидела в кресле и не могла дышать. Мир поплыл перед глазами, а потом сузился до одной невыносимой точки – пустоты. Люда. Моя Люсенька. Не стало. Я не помнила, как спрашивала что-то, как повесила трубку. Все было как в тумане, сквозь который пробивались лишь обрывки фраз и жгучая боль в груди. Невозможность поверить, что её больше нет, сменилась острым приступом отчаяния. Неужели это был наш последний разговор? Неужели я никогда больше не услышу её смеха?

На следующий день, было назначено отпевание. Потом – крематорий. Похороны остались размытым пятном в памяти. Присутствовали дальние родственники, соседи и сослуживцы. Глава посёлка выступил с длинной, хвалебной речью, часто утирая платком пот со лба. Илья Григорьевич прикрывал красные глаза, нервно мял носовой платок и поглядывал в сторону. Завершив выступление, он суетливо приглашал всех в поселковую столовую на поминки, что совсем не соответствовало его образу вальяжного чиновника.

Я держалась, как могла, но внутри всё вопило от боли. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, бить кулаками по земле, но я лишь стояла, окаменевшая, и смотрела на гроб, пытаясь понять, кто там внутри. Неужели это правда? Моя веселая, сильная, жизнелюбивая Люда? Сердце сжималось от мысли, что она так и не дождалась моего возвращения, так и не встретилась со мной. Я чувствовала себя опустошенной, преданной, будто её уход был несправедливым наказанием для меня. Но я должна была быть там. Должна была увидеть своими глазами, что действительно произошла эта глупая, нелепая смерть. Я стояла и ждала своей очереди, когда можно будет подойти и попрощаться навсегда. Держала себя в руках. Вежливо, молчаливо, интеллигентно.

До самого конца.

* * *

На следующий день, с опухшими от слез глазами и тяжелым сердцем, я села в самолет до Осло. Норвегия. Дом Хельги Андерсен. Наследство. Всё это казалось таким ничтожным и бессмысленным на фоне моей потери. Я летела туда, словно по инерции, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей тоски.

В аэропорту меня встретил высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усиками. Помощник адвоката, как он представился. Его имя я тут же забыла. Он говорил на прекрасном английском, но когда я ответила ему на норвежском, в его глазах промелькнуло неподдельное удивление.

– Вы говорите на норвежском? Очень хорошо! Практически без акцента! – воскликнул он, его брови поползли вверх. – Мой бог, как удивительно! Госпожа Андерсен не упоминала…

Я лишь слабо улыбнулась. Скандинавские языки были моей страстью, моим миром. И говорить без акцента было для меня так же естественно, как дышать.

Дорога до дома тёти заняла несколько часов. Чем дальше мы отъезжали от Осло, тем глуше и суровее становился пейзаж. Наконец, мы свернули на узкую, заросшую дорогу, которая вела к старому деревянному дому, спрятанному среди елей. Он выглядел точно так, как на фотографиях, которые я видела в письме: обветшавший, с облупившейся краской, но с какой-то своей, особенной, мрачной красотой.

Помощник адвоката высадил меня у калитки, пообещав вернуться через час, чтобы отвезти меня в отель после того, как я осмотрюсь. Ему нужно было заправиться. Я кивнула, даже не слушая, и шагнула на скрипучие ступени.

Внутри дом был таким же, как снаружи. Пыльный, со старой мебелью и духом давно минувших дней. Я прошлась по террасе, с которой открывался вид на покрытые туманом фьорды, осмотрела крошечную, неуютную кухню. Каждый шаг отдавался эхом в пустых комнатах. Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я заглянула в одну из комнат. Комната была спальней, заставленной старой, массивной мебелью. В углу, рядом с кроватью, я заметила коробку. Деревянная, с выжженной надписью: «Til min kære arvtagerske» – «Моей дорогой наследнице».

Сердце дрогнуло. Что это? Неужели тётя оставила что-то особенное? Я осторожно взяла коробку. Она была легкой. Внутри я нашла старый, пожелтевший дневник в кожаном переплете, сложенное в несколько раз письмо и небольшой стеклянный шар.Такой, какие продаются на рождественских ярмарках: ёлки, снег, конфетти.

Я потрясла шар, и внутри него закружились крошечные, искусно выполненные домики, покрытые сверкающими снежинками. Это была миниатюрная зимняя деревенька, заключенная в стеклянном мире. Необычно.

Прижимая коробку к груди, я вышла в коридор. Опершись о старые, рассохшиеся перила, развернула письмо. Почерк был аккуратным, но буквы прыгали перед глазами. Я начала читать. Это было послание от незнакомой мне родственницы, полное каких-то странных намеков, упоминаний о судьбе, о родовых тайнах, о чем-то, что должно было произойти… Слова сливались, смысл ускользал, я чувствовала нарастающее напряжение.

Внезапно раздался оглушительный треск. Старые перила, на которые я так неосторожно оперлась, не выдержали. Под моими руками дерево рассыпалось в труху. Я потеряла равновесие. Секунда падения, крик, который застрял в горле, и темнота…

Очнулась я от ноющей боли в ноге и давящей тяжести в голове. Вокруг было полутемно. Я лежала в большой, мягкой кровати, под большим одеялом. Где я? Я попыталась пошевелиться, но нога отозвалась острой болью. Голова кружилась. Это был не дом тётки. Комната была богато обставлена, в ней витал запах чего-то пряного и незнакомого.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина. Высокий, красивый, с широкими плечами, густыми, светлыми волосами и глубоким, пронзительным взглядом чёрных глаз. Он был похож на викинга из моих студенческих снов – суровый, сильный, с какой-то дикой, необузданной энергией. Этот варяг( только без топора) подошел к кровати, и я почувствовала, как моё сердце сжалось от страха. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное раздражение.

– Линда Корсмо, ты уже пришла в себя, я вижу, – его голос был глубоким, властным, с непривычным старинным акцентом, но я прекрасно понимала каждое слово. – Твои выходки уже не просто граничат с безумием, а перешли все границы. Похоже, я ошибся, когда выбрал тебя. Мне надоел твой затравленный взгляд и бесконечные молитвы.

Молитвы? Затравленный взгляд? Что он несет? Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Я не собираюсь принуждать тебя силой, – продолжил он, словно не замечая моего замешательства. – И не было нужды выпрыгивать из окна, раз тебе так противна мысль существовать с мужем в одном доме. Если ты считаешь, что брак со мной Арвидом Корсмо – это нечто, от чего нужно бежать через окно, то я не намерен тебя уговаривать. Раз уж ты так стремишься к уединению и благочестию, я отсылаю тебя в дальний фьорд, в поселение. Может быть, там, среди простых людей и суровых нравов, ты наконец поймешь, что должна делать жена, зачем женщины выходят замуж и чего ждёт от них муж.

Я удивлённо распахнула глаза и на миг замерла в раздумьях. Нет, это нормально, что моя орхидея постепенно увядает и уже не нуждается в постоянном поливе. Конечно, гормоны периодически дают о себе знать, и мне снятся эротические сны, иногда даже с логическим завершением. Но чтобы так ярко…

– Ничего себе экземплярчик… – произнесла я вслух.

Мужчина опешил, явно не ожидая услышать от меня хоть слово. Он склонил голову и тихо спросил:

– Ты что-то сказала, Линда? Я не ослышался?

Я поспешно натянула одеяло до глаз и снова почувствовала, как невыносимо болит голова. Нахмурившись, пробормотала:

– Нет… Простите.

Он внимательно посмотрел на меня, затем отвернулся и вышел, оставив меня одну в полной растерянности. Выпрыгивать из окна? Жена? Молитвы? Что происходит? Это был не просто сон. Нога болела по-настоящему. Приподняв одеяло, я заглянула под него. Моё тело… Оно было другим. Молодым. Прикрыв глаза, я ущипнула себя за руку как можно сильнее и чуть не вскрикнула от жгучей, пронизывающей боли. Значит, это не сон, и мужчина – не плод моих фантазий. Я не понимала ни слова из того, что он сказал, кроме того, что меня куда-то отправляют и что он считает меня своей женой. Что за чушь? Кто такая Линда? И где, чёрт возьми, я нахожусь?

Глава 3

Его шаги затихли за дверью, и я осталась одна в этой странной комнате, где каждый предмет казался чужим, враждебным. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая, не давая сосредоточиться. Кто я? Где нахожусь? Почему этот человек, как я поняла, Арвид Корсмо, так негодует? И что, твою мать, вообще происходит? Мысли метались в голове, как пойманные птицы, натыкаясь на невидимые стены, не находя выхода. Последнее, что я помнила, было холодное утро в Осло, старый дом тётушки, письма, шар… А теперь вот это. Чужая кровать, чужой запах, и этот гневный мужчина, называвший меня Линдой. Линдой! Это имя совершенно ничего мне не говорило. Я была Эльвирой Владимировной Лавровой, преподавателем вуза, сорокалетней женщиной со своей привычной жизнью, пусть и не всегда идеальной, но своей.

Дверь снова скрипнула, и я вздрогнула. В комнату осторожно проскользнула девушка. Она была молода, пожалуй, немногим старше двадцати, с мягкими, растрёпанными светлыми волосами цвета льна и глазами, полными тревоги. На ней было простое, но аккуратное платье из тёмной шерсти, и она выглядела очень бледной.

– Линда, наконец-то ты очнулась! – воскликнула она, торопливо подбегая к кровати. Её голос был полон облегчения, но в то же время в нём сквозила горечь и какое-то отчаяние. – Скажи, зачем ты это сделала? Ты же говорила, что подчинишься воле отца и примешь свою судьбу. Что на тебя нашло? Теперь он очень зол и говорит, что отправит тебя в поселение Рёнсвальген . А что же будет со мной? Я так надеялась, что здесь, в городе, я тоже найду себе хорошего мужа, а теперь я точно останусь твоей компаньонкой навсегда и буду чистить рыбу в далекой деревне!

Она говорила быстро, почти скороговоркой, её слова лились, перемешиваясь со всхлипами. Я слушала, стараясь ухватить хоть какой-то смысл в этом потоке. «Отправит в дальнее поселение», «чистить рыбу»… Господи, что за бред? И кто этот «он», который так зол? Арвид?

Несмотря на её явное расстройство, в голосе девушки я не почувствовала злости, скорее глубокую заботу и, возможно, обиду, но не на меня, а на обстоятельства. Она протянула руку и нежно поправила подушки за моей спиной, осторожно приподнимая меня. Я заметила, как дрожат её пальцы. Затем она отвернулась к окну и тихонько заплакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

В горле пересохло. Голова болела так, словно по ней проехался грузовик, или, по крайней мере, крепкий норвежский клиппер. Я с трудом произнесла:

– Воды… пожалуйста.

Девушка тут же спохватилась, взяла со стола графин с водой и налила в стакан. Прохладная влага немного прояснила сознание, но боль не уходила. Я откинула тяжелое одеяло и застонала. На правой ноге, чуть выше колена, красовался огромный, багровый синяк, пугающе контрастирующий с бледной кожей. Он выглядел так, будто меня ударили чем-то очень тяжелым или я откуда-то упала. Рука инстинктивно потянулась к голове. Под волосами, где-то у виска, я нащупала засохшую корку крови. Холодная дрожь пробежала по телу.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, скорее самой себе, чем ей. – Не помню, зачем я прыгнула в окно. Я… ничего не помню.

Девушка, кажется, перестала плакать. Она обернулась и посмотрела на меня со смесью удивления и надежды.

– Ничего не помнишь? Совсем? Не пугай меня Линда. А… меня ты помнишь? – Она сделала глубокий вдох. – Аста Ольсен. Твоя подруга с детства и компаньонка.

Аста. Это имя прозвучало незнакомо, но в то же время… что-то очень слабое, почти неуловимое, шевельнулось в глубине сознания. Я неуверенно кивнула, не зная, откуда взялась эта реакция.

– Зеркало… – попросила я, едва слышно. – Принеси мне зеркало, пожалуйста.

Аста замялась на мгновение, потом быстро подошла к небольшому трюмо у стены, сняла с него круглое, бронзовое зеркальце и протянула мне.

Когда я посмотрела в него, сердце подскочило к горлу и замерло. На меня смотрела не я. Не та сорокалетняя, немного уставшая, но знакомая Эльвира Владимировна с тонкими губами и лёгкими морщинками вокруг глаз. Нет.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка – совсем юная, лет двадцати, с белоснежной, почти фарфоровой кожей и большими, удивлённо распахнутыми глазами цвета утреннего льда. Волосы были густые, пепельно-русые, чуть вьющиеся на концах, отчего лицо казалось ещё мягче. Но больше всего поразили губы – полные, чувственные, чуть приоткрытые, как будто готовые задать вопрос или рассмеяться. Никакой косметики. Никакой укладки. И всё же лицо было красивым. Привлекательным. Тонким, но живым.

Я провела пальцами по щеке. Кожа была прохладной, гладкой и упругой, словно мне снова двадцать. Зеркало в моих руках дрогнуло, и я едва не выронила его от неожиданности.

– Это… я? – спросила я с удивлением. Мой голос звучал выше и звонче, чем обычно. В нём было меньше усталости, больше жизни.

Аста, всё ещё стоявшая рядом, поспешно забрала зеркало и аккуратно положила его на трюмо.

– Конечно ты. Кто же ещё? – сказала она чуть растерянно. – Ты просто ударилась сильно… может, поэтому ты… не совсем помнишь?

Я помолчала. Лгать не хотелось, но и говорить правду не имело смысла. Кто поверит, что я – преподавательница из Москвы, сорокалетняя тётка, вдруг проснулась в теле девушки с лицом фарфоровой куколки? Даже я с трудом это едва верила.

– Я… чувствую себя немного странно, – сказала я, сглатывая. – Как будто всё это не настоящее.

Аста кивнула, будто поняла. Но потом вдруг хлопнула в ладоши:

– Ну что ж, давай я помогу тебе умыться. Наверное, ты хочешь помолиться, как всегда. Это поможет. Ты ведь всегда говоришь, что молитва – как утро души, да?

Я вздохнула и слабо улыбнулась.

– Умыться – да. А вот молитвы… они сегодня никак не идут в голову. Будто всё испарились.

Аста застыла. Брови её приподнялись, губы дрогнули.

– Не идут? – переспросила она недоверчиво. – Совсем?

– Совсем, – повторила я, медленно вставая, ощущая, как ноет всё тело. – Но, поверь, я об этом не жалею.

Аста нахмурилась, но сдержалась. Подошла ближе, подставила плечо, помогая мне подняться с кровати. Я с благодарностью опёрлась на неё – тело Линды было хрупким, лёгким, но ослабевшим, видимо, от удара или долгого лежания. Каждый шаг давался с трудом.

– Твой отец будет в бешенстве, – проворчала она, помогая мне дойти до умывальника. – Он ведь так надеялся на этот брак. На тебя, на богатого зятя. А теперь всё рушится.