Цитаты из книги «Боуи»

музыка в самом театральном, экстравагантном и абсурдном проявлении и есть самая правдивая музыка. Это то, что способно спасти нас от самих себя, от банального факта существования. Такая музыка, музыка Боуи, позволяет нам, прикованным к данности собственных «я», высвободиться и сбежать от самих себя. На мгновение мы можем воспрянуть, приподняться и перемениться. Высший уровень – когда песни словами, ритмом и зачастую простыми детскими мелодиями начинают соединять по точкам то, что мы считаем жизнью. Эпизодические явления. И еще они позволяют задуматься о другой жизни.

Посмотрим на тексты песен Боуи. Сложно заставить себя не видеть в них автобиографичности, не искать зацепки и знаки, ведущие к аутентичному «настоящему» Боуи, его прошлому, травмам, влюбленностям, политическим взглядам. Нам очень хочется рассматривать его песни как окна в его жизнь. Но именно от этого нам нужно отказаться, если мы хотим делать чуть меньше ошибок в интерпретации Боуи. Как мы все прекрасно знаем, его перевоплощения бесконечны. Он великолепен в своем умении становиться кем-то другим на одну песню, иногда – на целый альбом или даже тур. Боуи – чревовещатель.

в конце концов, нельзя найти объяснение чьему-то вкусу, особенно плохому).

Боуи в роли Зигги отверг господствующие в нынешнем обществе разграничения: мальчик/девочка, человек/пришелец, гей/гетеросексуал. Он был чужаком, пришельцем, инопланетным гостем («The Visitor» – так назвал свой альбом (этакое послание в бутылке, отправленное домой) инопланетянин-гуманоид Томас Джером Ньютон, которого Боуи сыграл в фильме «Человек, который упал на землю» в 1976 году). И вот Зигги в своей песне-суициде обращается к нам, запутавшимся, терзающимся, застывшим в провинциальной растерянности; и он говорит нам, что мы – это потрясающе. Миллионы неловких маленьких Гамлетов, которые жили, не зная любви, в аду разобщенных деревушек, городков и мегаполисов, услышали это и поразились тому, что их простили. Нам нужно было лишь протянуть руки. И мы протянули. Мы купили альбом.

В конце концов, я никогда этого парня не встречал – в смысле, Боуи – и сомневаюсь, что когда-нибудь встречу. (Честно говоря, не так уж и хочется. Я бы до смерти перепугался. Что ему сказать? Спасибо за музыку? Это уже ABBA какая-то.) Но я чувствую, что мы с Боуи как будто очень близки, хоть и понимаю, что это все сущие фантазии. Я также понимаю, что это коллективные фантазии, разделяемые огромным количеством преданных поклонников, для которых Боуи не просто рок-звезда или набор плоских медийных штампов о бисексуальности и тусовках в барах Берлина. Он тот, кто сделал жизнь чуть менее обыденной на очень долгое время.

I’m living in a silent film Portraying Himmler’s sacred realm Of dream reality.          (Я живу в немом кино,          Изображающем священное          государство Гиммлера —          Мир грез.)

Жизнь и кино, сливаясь воедино, вступают в сговор с мотивом повторения и порождают меланхолическую смесь скуки и ощущения, что ты в ловушке. Ты становишься актером в своем же фильме. Вот как я понимаю смысл строк из песни Quicksand, которые часто неверно истолковывают:

После того как в 1968 году Валери Соланас стреляла в Энди Уорхола, он сказал: «До того, как в меня стреляли, я всегда подозревал, что не живу, а просто смотрю телевизор. Теперь я в этом уверен». Меткий немногословный комментарий Боуи к этому заявлению Уорхола в одноименной песне с альбома «Hunky Dory» 1971 года предельно точен: «Энди Уорхол, голубой экран – никак их не различить» [Andy Warhol, silver screen / Can’t tell them apart at all].

Как утверждал Дэвид Юм, наш внутренний мир складывается из не связанных между собой «пучков восприятий», наваленных, словно кучи грязного белья, в комнатах нашей памяти. Возможно, поэтому метод нарезки Брайона Гайсина, когда текст нарезают ножницами и как бы в случайном порядке склеивают фрагменты (а Боуи, как известно, заимствовал этот метод у Уильяма Берроуза), оказывается гораздо ближе к реальности, чем любая вариация натурализма.

Тех, кому Боуи дал почувствовать сильную эмоциональную привязанность – целый мир; он освободил нас, помог нам обнаружить других себя, более эксцентричных, более честных, открытых и интересных.