Любовь с первого взгляда

Её звали Анной, и всю свою жизнь она прожила во Флоренции. В маленьком уютном домике, что выходил своими окнами с белыми наличниками на одну из центральных, мощенных улиц, залитых теплым Средиземным солнцем.

Её квартира находилась на первом этаже. Завесой от ненужных взглядов и вмешательства в личную жизнь, были цветы в больших глиняных горшках, стоявших на подоконнике.

Он появился внезапно. Большой и красивый. С седой головой. Он был благородных кровей, не то, что она. Ему было порядком лет. Больше, чем ей, но в нем ещё чувствовалась сила и мощь.

Он встал в тени напротив ее дома, и просто смотрел, как она поливает цветы. Она заметила его взгляд, но никак не могла подумать, что может хоть чем-то его заинтересовать.

Ей вдруг показалось, что она поняла его. Всего и сразу. Была в его карих глазах печаль одиночества, знакомая Анне. И это сближало их.

А он продолжал разглядывать ее, ничуть не смущаясь. А она подумала, что он не из приезжих, а местный. Но почему-то раньше никогда не встречала его.

Потом он вздохнул, оглядел толпу туристов, и медленно пошёл, не прощаясь, вдоль узенькой улицы, по которой обычно не ходят зеваки.

На следующий день, в это же время, он пришел опять. Также стоял и, молча, разглядывал её.

А она дольше обычного поливала, и подрезала цветы на подоконнике.

Ей вдруг захотелось, чтобы он приходил к ней каждый день.

Он словно почувствовал ее желание, и стал приходить ежедневно. Сначала стоял, потом присаживался поудобнее, и также пристально смотрел на нее своими печальными глазами.

Они смотрели друг на друга, не замечая толпы туристов. Им не нужны были слова. Они как будто боялись, что слова разрушат их зарождающуюся любовь.

Как-то она специально приготовила для него сэндвичи. И когда он появился в очередной раз, достала их, и знаками предложила угоститься. Он внимательно посмотрел на нее, медленно встал со своего места, подошёл и также, молча, взял один из них.

А на завтра у нее случился день рождения. Анна красиво оделась. Накрыла на стол. И стала ждать. Она решила сделать себе подарок. Сегодня она пригласит его к себе. Будут гореть свечи. Она выпьет хорошего тосканского вина. Но он не пришел.

Сначала Анна расстроилась. А потом успокоилась. Только корила себя за минутную слабость.

А через три дня она увидела его из окна, сидящим на крыльце возле ее двери. Она вышла к нему, и он поднял голову. Взглянув ему в глаза, почувствовала, что ему очень плохо.

Анна присела с ним рядом, и обняла его большую лохматую голову. Он шумно выдохнул и уткнулся ей мокрым носом в плечо.

Она гладила его, и её пальцы нащупывали многочисленные шрамы на голове и теле.

И Анна подумала, что это хорошо, что он не умеет говорить.

В доме достаточно и одного говорящего. Потом она сказала ему, что его ждут сэндвичи, и если он не дурак, то больше незачем шляться по всей Флоренции.

И ещё она подумала, что, наверное, у собак тоже случается любовь с первого взгляда…

9 мая

Мне слегка неудобно. Неловко от осознания, что мои два деда живы. И я имею возможность пригласить их в свой большой собственный дом. Но я не знаю, как вести себя. Я никогда с ними не общался. Не хочу их обидеть неосторожным словом.

Они моложе меня. Оба родились в далеком 1911 году. Сейчас им всего по 30 лет.

Эти два молодых человека несоизмеримо старше меня. Им всегда будет только 30.

Они проходят и осматривают дом. Бурно радуются и говорят, что о таком даже не мечтали. Потом рассматривают мой большой черный внедорожник. Оба удивляются, а один из них говорит, что он скорее, больше похож на танк, чем на автомобиль.

Затем они ходят по большому участку и недоуменно спрашивают меня, почему ничего не посажено и столько земли пропадает зря.

Мне неловко. Они оба из далекой деревни. Я заверяю их, что обязательно посажу что-нибудь, что просто земля в этот год отдыхает.

Потом за столом, когда уже выпили, они спрашивают про семью, про детей. Я рассказываю, что дети уже большие, что все выучились в институтах и живут в своих квартирах. Они быстро захмелели и искренне радуются. И я не понимаю, то ли за себя, то ли за внука. То есть за меня.

Я ухаживаю за ними, как никогда прежде ещё ни за кем не ухаживал. Я хочу показать им всю свою благодарность и признательность. Благодаря им, имею возможность сегодня жить. А им и без этого хорошо. Они наливают, чокаются, потом обнимаются и целуются. Потом мы все плачем…

Я наливаю ещё по одной. Они вдруг смолкают. А один дед, который мамин папа, просит принести ещё один стакан. Второй молча соглашается с ним, одобрительно кивнув головой.

Уже через минуту стакан стоит наполовину полный. Дед накрывает его куском черного хлеба. Враз протрезвевшие, молча берут свои стаканы и глядя куда-то в сторону, не чокаясь, даже не выпивают, а скорее забрасывают содержимое в рот.

«За тех, кто не вернулся из боя…»

Поставив стаканы, так оба и стоят долго, не притронувшись к закуске.

Я наверное, понимаю их… Мне за пятьдесят. Я вынужден быть счастливым за них. За их несостоявшуюся жизнь. За то, что не хоронил друзей после боя, за то, что нянчил и растил детей. За то, что построил дом. За то, что посеял газон вместо картофеля.

Потом мы долго и молча сидим в тишине. Они молча курят. Один из них спрашивает, помнят ли люди о них.

– Помнят, – я отвечаю, – Парады. Улицы, проспекты, площади называются именами героев той войны. Бессмертный полк…

– Бессмертный полк? – удивляются оба, – Что это?

– Это когда потомки несут ваши фотографии, как будто на параде.

– Здорово, – радостно переглядываются. И настроение у них поднимается.

– Что и ты тоже? – их глаза останавливается на мне. Я мгновенно трезвею под их пристальным взглядом.

– Конечно! – безбожно вру… Я же не могу им сказать, что они не оставили мне ни одной своей фотографии.

– И что, все прям, так и несут? – им ни как не успокоится.

– Да нет… не все… Есть и такие, которые осуждают…

Их не удивляет это, они многое знают в этой жизни.

День, тем временем, близится к концу. Прежде чем они уйдут, растаяв белыми журавлями в небесной синеве, в последний раз наливаю по полной на «дорожку».

Мы одновременно залпом выпиваем опять. Перед дорогой они закуривают, не спеша и смакуя, втягивая едкий дым.

Наконец, один из них глубоко вздохнув, тушит папиросу пальцами и прощаясь со мной, кладет сильную руку мне на плечо:

– Они злятся потому, что несчастливы… Их просто никогда не убивали…

Цветок

Его первый день на заводе запомнился многим. В цеху собрались слесари, механики, токари. Завод был большой, и народу собралось достаточно.

Он нашел небольшое возвышение. Встал на него, внимательно оглядел всех, заглядывая каждому в глаза. Потом отвернулся, чтобы никто не подумал, что его слова к кому-то обращены лично, и заговорил тихо и спокойно, глядя в окно.

– Зовут меня Леонид Робертович. Я ваш новый главный механик. В бывшем мастер спорта по боксу в полутяжелом весе…, – и через небольшую паузу, – Посылание меня на три буквы не приемлю ни в каком виде. Есть вопросы ко мне?

Вопросов ни у кого не было. Высокий рост, крепкая фигура и квадратный подбородок доказывали, что говоривший не врёт и все присутствующие сразу согласились с этим.

– Раз вопросов нет, тогда попрошу всех приступить к работе.

И народ спешно разошелся по своим местам. А он ещё долго стоял и смотрел в окно. Только было слышно, как пыль в луче света медленно опускается на пол в опустевшей мастерской…

Ему было за сорок. Был он немногословен. Своих защищал и никогда не давал в обиду.

Как-то после смены, народ по обыкновению торопился домой. Толпа забила всю остановку. Автобус задерживался. Уставшие люди нервничали. Посреди толпы раздались крики и ругань. Какие-то нетрезвые парни пристали к девушке из бухгалтерии. Начали тащить ее за рукав. Та отчаянно вырывалась, но против хулиганов была бессильна. Народ отстранился и не вмешивался. Парни, обнаглев, увидев равнодушие окружающих, не унимались. Девушка уже почти умоляла их отпустить её.

Вдруг толпа расступилась. Кто-то уверенно подошёл и взял одного парня за плечо:

– Заканчивайте…

– А не пошёл бы ты…

Раздался хруст. Тело рухнуло с высоты всего своего роста, так и не закончив фразы. Через секунду рядом упало тело его товарища.

– Спасибо, Леонид Робертович…

После этого случая вся женская половина заводоуправления заметно оживилась. У них появился защитник. Ему посылались томные взгляды и вздохи. Но он их не замечал.

Профком просил его подежурить на дискотеках. Он не отказывался. На дверях не стоял, но все незримо чувствовали его присутствие. Драк больше не стало.

Как-то зимой он принес в цех горшок с цветком. На его листьях еще лежал снег. Все удивлённо разглядывали обмороженное растение и главного механика. А тот бережно стряхивал с него снежинки:

– Ну вот! Ты давай, держись, браток! Мы тебя сейчас отогреем!

И, оборачиваясь к нам, сообщил:

– Кто-то выкинул. Там много стояло… Возле помойки. Может, ремонт, может, переезжают… Все замёрзли, а этот ещё сражался. Ветки свои тянул. Жалко стало…

Цветок простоял дня два и все равно погиб. Стебель засох и листочки завяли. Он срезал их и потом долго горшок стоял, ощетинившись сухими короткими стручками. Но он продолжал ухаживать за ним, как за живым. Что-то говорил ему, когда поливал. А нам сказал, что верит, что цветок не умер.

Вскоре все про него забыли.

Через месяц, на планерке, кто-то заметил, что в горшке, на месте старого цветка пошли молодые ростки. И все повернулись сначала к окну, а потом в сторону главного механика. И впервые увидели его улыбку.

Потом все узнали, что его жена неизлечимо больна раком…

Нумае

Семён поднял тяжёлую голову. Сил почти не было. После каждого привала, которые были все чаще и чаще, подниматься становилось все тяжелее и тяжелее…

А лес все не кончался. Так продолжалось уже неделю, с тех пор, как он потерялся. Семёна раздражала непроглядность леса. И его невероятная бесконечность.

Он устал от неопределенности. Впереди, и сбоку, и даже сзади были только одни деревья. Иногда кустарники. Целая неделя сплошных рядов деревьев.

В самом начале он забрался на высокое дерево, чтобы осмотреться и увидеть хоть что-то похожее на цивилизацию – строения, опоры электропередач, вышки, но кругом были только верхушки деревьев. От этого сделалось жутко.

Слезая, Семён потерял нож, и как не искал, не смог его найти. Решил идти без него, пока светло, надеясь все-таки выйти к своим. Как он пожалеет потом об этом…

В первый день, под вечер, он решил разжечь огонь. Пришлось вспомнить пионерское детство и все передачи про ОБЖ в лесу, где он много раз видел, как из подручных средств, без спичек и зажигалок, опытные люди добывали огонь. Стерев в кровь ладони, Семён бросил это дело и, свернувшись калачиком, попытался заснуть возле дерева без костра… Спалось плохо. То было холодно, то комары… Каждый раз просыпаясь, он долго всматривался в темень, силясь понять или вспомнить где он находится…

Их поселили в хороших номерах. В совсем новый отель, который недавно построили для любителей экзотического отдыха. Кто устал от жаркого солнца Турции и Египта.

Намечались путешествия по дальним тропам, конные маршруты по перевалам и даже сплавы на плотах.

Заезд собрался хороший. Все одного возраста и, наверное, мировоззрения. Постоянно шутили. Одинокие мужчины флиртовали с девушками. Те в свою очередь, принимали игру.

На территории пансионата находилась большая танцплощадка. С будкой местного диджея. Вечером были танцы, как когда-то в далеком детстве.

Местный диджей с утра до ночи гонял, популярную в то лето песню, то ли румынской, то ли молдавской группы про Нума- Нумае…

За то небольшое время пребывания на турбазе, Семён возненавидел эту песню.

Диджей Саня неукоснительно начинал с нее вечер. И в процессе ведения дискотеки, мог ставить ее ещё неоднократно. Пьяненький народ охотно ее воспринимал, радостно вскидывая руки вверх и подпрыгивая в такт. Сопротивляться было бессмысленно.

Нумае, так Нумае…

Хотя один раз, в хорошем подпитии, он все же полез драться к Сане и даже порвал ему рубашку.

– А че, хорошая вещь.., веселая, живая! – обиженно защищал песню диджей, придерживая порванный воротник.

На второй день продвигаясь по лесу, он искал ягоды, небольшие лужи или ручьи. Найдя, жадно пил. Как будто пытался напиться на всю жизнь.

На третий день ловил ящериц и лягушек. Садился на поваленное дерево и медленно жевал холодное мокрое мясо. Мозг приказывал жить.

На четвертый день пришла усталость и опустошение. И безнадежность. Это подкосило сильнее. Уже не было сил ругать себя за то, что как глупый мальчишка, отстал от группы и заблудился.

Несуразность была в том, что он такой молодой ещё и сильный, оказался совсем беспомощным в лесу. Обидно было погибнуть в обычном лесу. Не тайга же все-таки…

Потом дни слились в один. Бесконечный, долгий и пустой.

Вечерело. Губы ссохлись. Руки саднило. Семён поглядел на себя. Одежда изодрана. На одном кроссовке не было шнурка. Все штаны в репейнике.