На подоконнике оставленные газеты. Верхняя густо пожелтела, вздулась. Убираю – вполне может нагреться в особенно солнечный день так, что загорится. Тем более окно на южную сторону.

Провожу ладонью по клеенке на столе. Ладонь чистая. Пыли нет совсем. Удивительно.

У меня привычка – садясь за стол, обеденный или письменный, проводить по нему ладонью. И почти всегда бывает пыль. Когда сдуваю ее, когда протираю столешницу влажной салфеткой. Раза два в неделю протираю и книжные полки в своем кабинете, принтер, ноутбук, глобус-бар, который подарила мне жена на позапрошлый день рождения. Да и на кухне – этой или той, в Екатеринбурге, – тоже.

Борьба с пылью становится для меня какой-то манией. Раньше я пыль и не очень-то замечал, а сейчас хочу заметить, вернее ожидаю увидеть, чтобы начать небольшую уборку в родительском доме, – но не вижу.

Впрочем, ничего удивительного. Где-то вычитал, что пыль это в основном крошечные кусочки нашей кожи, волокон ткани, волосы, остатки пищи… Если в доме нет людей, никто не готовит и не ест, не курит, не трясет одеждой; если окна и двери плотно закрыты, если нет насекомых, мышей, то пыли и неоткуда взяться…

Да, в домике чистота и порядок. Не знаю, убого выглядит обстановка или нет – я к ней привык. Даже к наклейкам от колбасы, которые мама зачем-то переклеивала на холодильник, на обои, даже вон на серванте есть. Может, прятала под ними царапины и пятна, а может, хотела большей пестроты, яркости. Отрывать эти липкие этикеты «Дымов», «Залихватский расколбас», «Сервелат фирменный» не решаюсь – чувства, что родителей здесь уже никогда не будет, нет. Вот сейчас я стою посреди кухни, а они словно на огороде, во дворе. И вот-вот вернутся.

И я всерьез начинаю их ожидать. Дождусь, покажу, какую замечательную баранину привез, пелядь, расскажу, что у жены беременность протекает хорошо, что заключил с издательством договор на новую книгу…

Нет, никто не идет. Тишина, лишь тикает будильник на серванте. Так же он тикал в октябре, когда я приехал ухаживать за родителями, и в ноябре, когда сидели за этим столом мама, моя жена и я – перед тем как ехать в город хоронить отца. И в феврале тикал, когда я вернулся сюда с похорон мамы, и в мае, когда жил здесь несколько дней, мотаясь то в сельсовет в Знаменке, то в город, собирая документы, чтоб подать на наследство.

Так же тикал будильник многие дни и ночи, когда здесь никого не было. Тикал, тикал, тикал в полном одиночестве.

Еще в феврале я хотел вынуть батарейку, но не стал – без этого тик, тик, тик, тик, кажется, умрет и сам дом. Оставил. Решил: батарейка сядет, и будильник остановится сам. Без моего вмешательства.

Днем я почти не замечаю тиканья, а на ночь убираю будильник под матрас.

Так, надо переодеться, поесть – и за работу. Первым делом – забор. Когда проезжали с Леной мимо него, увидел: один столбик повалился, другой накренился под тяжестью пролета. Вот-вот, если не поменять, весь пролет ляжет, а может, утащит и два соседних с обеих сторон.

Еще весной понимал, что нужен ремонт, но в начале мая земля не оттаяла на глубине, пришлось бы раздалбливать лунки ломом. Адов труд. Решил отложить. А сейчас деваться некуда.

Забор – это второе после травы бесконечное дело. Лес у нас здесь сосновый, а сосновые столбики долго не держатся, да и почва – песок. В нем дерево за пяток лет превращается в труху.

Соседских участков, примыкающих к нашему, нет, поэтому с трех сторон забор только наш, в улицу и закоулки, а с четвертой – пруд. И когда потихоньку, всегда между другими занятиями, более неотложными, заканчиваешь обновлять столбики, слеги, доски, там, откуда начал, уже нужно ремонтировать снова.

Заборные доски хлипкие, в тех местах, где их прибиваешь к слегам, быстро становятся пористыми, какими-то пенопластовыми, и достаточно потянуть на себя, чтобы или сломать, или сдернуть с гвоздей.

Читал: деревья теперь растут быстрее, поэтому не успевают набраться плотности. Это интересная гипотеза. Всё делается быстрее – фильмы быстрее снимаются, книги быстрее пишутся, куры быстрее растут, и вот даже деревья…

Конечно, можно заказать столбики стальные, забетонировать или вовсе профлистом отгородиться от остального мира, хотя это уродливо выглядит. Но мне нравилось возиться с забором, это был некий ритуал, что ли. Как поступать теперь – не знаю. Приезжать наверняка буду реже и короче. Когда маленький ребенок – много не поездишь, надолго не отлучишься.

Да и нет у меня большого желания куда-либо ездить. Наездился. Раньше гнала сюда необходимость поддержать родителей, помочь им. А теперь родителей нет…

За что я благодарен литературе, или литературному процессу, или… как это назвать… В общем, то, что происходит после написания книг и их издания. Благодарен, что побывал во многих городах России, да и по миру покатался.

С две тысячи второго года до девятнадцатого ездил, ездил, ездил. Девятнадцатый вообще получился кочевым. Я даже мысленно попросил ту силу, что выстраивает сюжеты человеческих жизней, чтобы это кочевание притормозилось. Следующий год стал пандемийным, поездки почти не случались, и я этому радовался. Больше писалось, читалось.

А теперь путь в Европу мне и большинству мне подобных литераторов, оставшихся в России, кажется, заказан. Если не навсегда, то надолго.

Слышны намёки: нужно уезжать отсюда, сделав громкое заявление, – тогда ты можешь стать там если и не своим, то не таким замаранным. Может быть, и книги продолжат переводить и издавать. А если ты здесь, тебя воспринимают как соучастника…

Мама не разрешала покупать электрочайник – боялась, что проводка не выдержит. Кипятили воду по старинке на плите.

Когда я приехал на мамины похороны… Вернее, ехал ухаживать за ней, но по дороге из абаканского аэропорта в Минусинск узнал, что мама умерла… Да, приехал сюда… Опять же не сам приехал, а Лена привезла. (Если стараешься сказать, как было на самом деле, складно не получается.) Да, Лена привезла, мы поискали одежду, в которой похоронить маму, смертное не нашли, хотя она когда-то, давно, говорила, что приготовила… Лена уговаривала поехать с ней, у нее переночевать. Боялась, наверное, меня здесь одного оставлять, в холодной осиротевшей избе. Я отказался – действительно хотел побыть один эти двое суток до похорон. А может, боялся участия в похоронных сборах, боялся каждую минуту помнить, что мамы нет.

Здесь была знакомая, почти родная обстановка, Чичи, которую надо кормить, печка, которую необходимо топить. Очистить от снега дорожки к калитке, к туалету, к поленнице. Дела были, а дела спасают от мыслей…

Лена уехала, я сходил к колодцу, хотел налить воды в чайник, но в нем оказалась пахучая густая жижа. Видимо, мама лечилась какой-то травой. Вылил, помыл чайник, но запах не уходил. С тех пор стал кипятить воду в кастрюле.

В мае, да и сейчас хотел купить новый чайник и останавливал себя – зачем? Неделю, две можно и так… Новые вещи, посуда здесь в ближайшее время вряд ли появятся.

Нет, нужна по крайней мере лопата. Обязательно! Штыковая, но не с заостренным концом, а с плоским. Не знаю, как она правильно называется. Садовая, огородная? У нас тут перебывало много лопат, но все оказывались из плохой стали, невозможно копать. Одна лишь, привезенная из Кызыла, служила надежно, правда сточилась за эти тридцать лет до самой тулейки… А новую надо после покупки не забыть наточить – на Торгушке есть будка, где затачивают инструменты. Столбики ошкуривать… Да, столбики заказать…

У мамы в телефоне записаны номера тех, к кому можно обратиться, если что. Перед тем как второй раз лечь в больницу, в декабре, она долго инструктировала меня, кто чем может помочь, что у кого можно купить, кому летом можно предложить для продажи ягоду. Будто знала. Да чувствовала, конечно…

«Костя дрова привозит и столбики… У Тани молоко покупаем… У Жени – яйца…»

После завтрака позвоню Косте, поговорю насчет столбиков. Ошкурить, пока свежие, какие вкопать, остальные пусть лежат на всякий случай. На будущее.

Завтракаю тем, что больше всего любил есть подростком. Вареная колбаса с белым хлебом и чай. Правда, раньше в чай добавлял молоко и сахар. Подслащивать чай давно перестал, и с молоком как-то теперь невкусно. Может, чай другой.

Ну да, раньше был в основном грузинский. Без сахара пить было трудно – язык деревенел.

Бывая на родине, я заказываю в кафешках или ресторанчиках хан-чай. Его и в пакетиках продают, как кофе «3 в 1».

Мама, помню, часто его варила, когда жили в Кызыле. Не по всем правилам – даже не во всех ресторанах эти правила соблюдают, мало кто отважится пить чай с пленкой жира, – но тем не менее этот элемент тувинской кухни наряду с вареной бараниной прижился в нашей семье.

А может, и не во вкусности хан-чая дело, но в том, что другого, лучшего, почти не бывало. Грузинский мало чем отличался от этого плиточного, из которого делают хан-чай, да и с тем были перебои. Чай «Три слона» считался уже дефицитом… Чтобы сбить горечь плиточного или грузинского, приходилось добавлять молоко, соль или сахар. Привыкли, и стало вкусно для нас…

По сути, соленый чай с молоком до восемьдесят девятого года был основной приметой того, что мы живем в национальной республике. Автономной республике в составе РСФСР. Впрочем, и РСФСР – нынешняя Российская Федерация – редко возникала в разговорах, в телевизоре, радио. Жили в Советском Союзе – этого понимания, казалось, было тогда достаточно.

В Кызыле построили огромное для города в семьдесят тысяч жителей здание музыкально-драматического театра. Были тувинская и русская труппы. И там, и там спектакли по классике или по современным произведениям о советских людях. Не о тувинских и не о русских, а о советских. Единственным на моей памяти исключением стал спектакль по книге местного писателя Анатолия Емельянова «От мира не уйти», где действие происходит в Туве, в верховьях Малого Енисея. Там жили староверы, и актеры изображали, какая дремучая, беспросветная, страшная у них жизнь.

Позже, году в девяносто первом или втором у Емельянова вышла книга «Староверы», где об этих людях было написано уже с откровенной симпатией, даже с некоторой завистью, что вот держатся своей веры из поколения в поколение, не предают, и себя он, коммунист, сравнивал со староверами: тоже не предает дело коммунистической партии… Он, кажется, тогда и умер, сразу после распада СССР и запрета КПСС. Скорее всего, «Староверы» вышли посмертно. (Где-то у нас эта книга была, но искать сейчас бесполезно – часть библиотеки с переезда находится в чулане – в избу всё не влезло.)

Были еще такие спектакли: забитые царским режимом и местными нойонами араты страдают и мучаются, и вот происходит революция, и они с помощью русских ссыльных сбрасывают оковы рабства…

В Туве было местное издательство. Выходили книги на тувинском и русском языках, в том числе и переводы с тувинского на русский и наоборот. Несколько переведенных с тувинского я прочитал. Основная тема опять же: раньше, во времена нойонов, баев, царского правительства (хотя будущая Тува официально не входила в состав Российской империи, была у нее под протекторатом) простым тувинцам плохо жилось, а после революции стало житься хорошо.

То, что Тува до сорок четвертого года была независимым (ну почти, из тех, какие теперь называют «частично признанные») государством, публично почти не упоминали. В городе был – и есть – Стадион имени 5-летия Советской Тувы, построенный к этой годовщине вхождения республики в братскую семью народов, но название с событием, кажется, мало кто ассоциировал, да и название в народе у стадиона другое – «Пятилетка».

Была – наверняка есть и сейчас – филармония. Часто в ней проходили концерты симфонического оркестра, а выступления, например, ансамбля песни и танца «Саяны» случались изредка – его предпочитали возить по Союзу и зарубежью; если и можно было услышать песни на тувинском языке, то в сопровождении баяна и рояля. Народные инструменты считались пережитком прошлого, экзотикой, которую стоит демонстрировать подальше от самой Тувы.

В общем, не поощрялась национальная культура. Ни тувинская, ни русская. Хотя русская всё равно пробивалась – в основном через литературу прошлых веков. Ну куда было деть, например, православие, если им пропитаны многие произведения русских классиков, обязательных для прочтения и в школе, и в вузе? А ламаизм, шаманизм из реальной жизни вытравить удалось – заключили в музейные витрины как следы минувшего, к которому нет возврата…

Православная церквушка на окраине Кызыла существовала и в самые атеистические времена, а вот хурээ или легального шамана – ни одного. Как там у Шукшина: «Как вы относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера? Можно, конечно, сделать вид, что такой проблемы нету».

Ну да, ну да, сделали вид, что нету. А проблема была. Память о шаманах, о ламах сохранялась, обида, что не дают камлать, не дают славить Будду, тлела. И потом вспыхнула пожаром.

В октябре, когда маму положили в больницу, а отец почти не поднимался с дивана, я ел не за обеденным столом, а за письменным в комнате. И смотрел телевизор.

Но сейчас завтракаю на кухне, телевизор выключен – боюсь залипнуть.

Почему-то в деревне очень тянет его смотреть. Может, из-за отсутствия бурной жизни вокруг. Тихо до звона в ушах; если не выходить за ограду, можно неделями не увидеть человека, да пройдясь по улице, тоже не факт, что кого-нибудь встретишь; автомобили мимо нас проезжают редко, поэтому необходимо хотя бы по радио услышать голоса людей, в телевизоре увидеть шевеление жизни. Особенно необходимо, наверное, тем, кто приехал сюда из большого города, где ощущаешь, слышишь это шевеление даже за герметичными стеклопакетами, задернутыми шторами.