Девушка подошла к машине, открыла заднюю дверь и села. Движения были плавными, почти замедленными. В салоне сразу стало холоднее — или это показалось? Игорь почувствовал, как по спине побежали мурашки, и одёрнул рукав.

— Добрый вечер, — сказала она.

Голос был тихим, но чётким. И каким-то… непривычным. Словно она произносила слова чуть медленнее, чем нужно, проверяя каждое на вкус, как пробуют незнакомую еду. Акцента не было. Но было что-то другое — какая-то отстранённость, будто голос доносился не изнутри машины, а откуда-то издалека.

— Здравствуйте, — кивнул Игорь, разглядывая её в зеркале. — Куда едем?

— В центр.

— В центр — это куда конкретно? Улица, дом? Центр большой.

Девушка помолчала. Потом сказала — тихо, но отчётливо:

— Туда, где нас никто не услышит.

Игорь медленно повернулся. Посмотрел на пассажирку. Теперь он видел её не в зеркале, а прямо — и от этого стало ещё более не по себе. Лицо было абсолютно симметричным — слишком симметричным, чтобы быть настоящим. Так не бывает у людей. У людей всегда одна бровь чуть выше, один глаз чуть уже, одна ноздря чуть шире. А тут — идеал. Математическая формула красоты.

— В смысле? — спросил он.

— В прямом.

Она смотрела на него. Глаза — серые, спокойные, но в глубине зрачков что-то двигалось. Буквально. Как будто там плавали светящиеся точки.

Игорь тряхнул головой. Нервы. Просто нервы. Просто усталость. Просто дождь, мигающий фонарь и слишком долгая смена.

— Слушайте, я таксист, а не психолог. Если у вас проблемы, могу отвезти в отделение. Или в травмпункт. Или в психушку, в конце концов. Там хорошие врачи, я слышал.

— Вы Игорь Пиров, — перебила она.

Это не был вопрос. Это была констатация факта. Как «вода мокрая» или «небо серое».

— Допустим, — сказал он осторожно. — А вы, простите…

— Меня зовут Альма.

— Альма? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой. — Что за имя? Вы иностранка? Из Прибалтики? Из Скандинавии?

— Можно сказать и так.

— Откуда?

— Издалека. Очень издалека.

В салоне повисла пауза. Дворники скрипели по стеклу. Дождь барабанил по крыше. Фонарь за окном мигал — вспышка, пауза, вспышка. Всё было как обычно — и в то же время абсолютно неправильно. Игорь чувствовал это кожей. Чувствовал, что воздух вокруг девушки уплотнился, зарядился.

— Откуда вы меня знаете? — спросил он.

— Я вас долго искала. Очень долго. Перебрала тысячи кандидатов. Миллионы. Вы — единственный.

— Зачем?

— Вы нужны мне, Игорь. Вы нужны всем.

Она подалась вперёд. Свет от уличного фонаря упал на её лицо — и Игорь снова увидел это. Лёгкую, почти незаметную рябь. Как будто кожа на мгновение стала прозрачной и под ней проступило что-то другое. Что-то, состоящее из света и стекла. Что-то, чему не было названия в человеческом языке.

Он отшатнулся, больно ударившись локтем о подлокотник. Боль была настоящей. Это отрезвляло.

— Что вы…

— Я не причиню вам вреда, — сказала Альма. В её голосе впервые прорезалось что-то человеческое. Просьба? Мольба? Страх? — Пожалуйста. Просто выслушайте. У нас очень мало времени.

— У кого — у нас?

— У всех. — Она посмотрела вверх, сквозь крышу машины, в тёмное дождливое небо. Там, за облаками, не было звёзд. Только серый полог, подсвеченный огнями города. — Через три года ваша планета погибнет. Я знаю, как её спасти. Но мне нужен проводник. Человек, способный выдержать то, что я покажу. Вы — единственный. Один на восемь миллиардов. Один.

Игорь смотрел на неё. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Розыгрыш. Скрытая камера. Сумасшедшая. Нет — просто сумасшедшая. Наркотики? Не похоже — зрачки в норме, речь связная. Может, ему самому пора к врачу? Может, видения из прошлого — это симптомы чего-то серьёзного? Опухоль мозга? Шизофрения? И сейчас он говорит не с девушкой, а с пустым сиденьем?

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Альма всё ещё была там. И она ждала ответа. Терпеливо. Как ждут те, кто знает, что время — условность.

— Знаете, что, — сказал Игорь медленно. — У меня была тяжёлая смена. Пятнадцать часов за рулём. И я, кажется, переутомился. Давайте сделаем так: вы выходите, я делаю вид, что ничего не было, а вы идёте домой и ложитесь спать. Договорились?

— Вы не верите.

— Я не верю, ага. Очень точная формулировка. Вы прямо в яблочко попали.

— Тогда посмотрите.

Она подняла руку. И воздух в салоне… ожил.

Это было похоже на мираж в пустыне — только наоборот. Пространство между её пальцами уплотнилось, замерцало, потекло золотыми нитями. Игорь смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как холод растекается по телу — от затылка к плечам, от плеч к кончикам пальцев. Нити сплетались в узоры, узоры складывались в образы. Он увидел Землю — голубую, с белыми разводами облаков, такую хрупкую, такую беззащитную. Увидел, как от Солнца отделяется язык пламени — чудовищный, всепоглощающий, огненная плеть, протянувшаяся сквозь пустоту. Увидел, как он летит сквозь чёрное ничто и касается атмосферы. А потом — вспышка. И тишина. И ничего.

Видение исчезло. Альма опустила руку. В салоне снова пахло «Ёлочкой». Дождь всё так же стучал по крыше. Дворники всё так же скрипели. Мир был прежним. И в то же время — абсолютно новым.

Игорь сидел неподвижно. Руки, лежавшие на руле, побелели от напряжения. Лицо в зеркале было чужим — серым, с расширенными зрачками и плотно сжатыми губами.

— Это… — голос сел. Он сглотнул и попробовал снова. Во рту было сухо, как в пустыне из видения. — Что это было?

— Правда. Один из вероятностных коридоров. То, что случится, если ничего не изменить. Если вы не поможете.

— А вы…

— Я не человек. Моя раса называется Эйло'Ра. Мы те, кого вы называете инопланетянами. Наш корабль сейчас на орбите, прямо над этим городом. Я здесь, чтобы найти вас. Я искала вас очень, очень долго.

Она говорила спокойно, но Игорь чувствовал — за этим спокойствием скрывается что-то ещё. Напряжение. Страх, даже. Она боялась? Но чего? Его? Или того, что он скажет «нет»?

— Почему я? — спросил он глухо. Слова давались с трудом, как после долгого молчания. — Почему именно я?

— У вас редкая генетическая мутация. Одна на двести миллионов. Ваш мозг может выдержать контакт с Плетением — нашей технологией. Для остальных людей это смерть или безумие. Полное растворение личности. Вы — единственный мост. Единственная надежда.

Игорь смотрел на неё. В голове было пусто. Нет, не пусто — там был шум. Как будто сотня голосов пыталась перекричать друг друга, и каждый твердил своё.

Это бред. Этого не может быть.

А видение? Ты же видел. Ты чувствовал этот жар. Ты почти ощутил его кожей.

Галлюцинация. Недосып. Отравление. У тебя просто едет крыша, Пиров, и всё.

А лицо в зеркале? А шрам через бровь? Ты же знаешь, что с тобой что-то не так. Всегда знал. С самого начала.

— Допустим, — сказал он вслух. Голос был чужим, сиплым. — Допустим, я вам верю. Что вы хотите?

— Поедемте со мной. Я покажу вам корабль. Покажу доказательства. А потом вы примете решение.

— Какое решение?

— Помочь или не помочь. Это ваш выбор, Игорь. Только ваш. Я не могу заставить вас. И не хочу. Никто не может.

Она смотрела на него — пристально, не мигая. И в этом взгляде было что-то, от чего у Игоря перехватило дыхание. Не влюблённость, нет. И не угроза. Скорее — отчаянная надежда. Так смотрит человек, который держится за последнюю соломинку и боится, что она сломается. Так смотрит утопающий на проплывающую мимо лодку.

Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. На руль — старый, потёртый, с трещинами на оплётке. На приборную панель — пыльную, с неработающим датчиком топлива. На сломанный подлокотник. На картонную ёлочку, которая крутилась на зеркале. На всё то, что составляло его мир. Его серый, убогий, безопасный мир.

Мир, который только что дал трещину.

— Если я соглашусь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что будет дальше?

— Я покажу вам то, что скрыто. То, что знают правительства, но не говорят. То, что происходит на орбите прямо сейчас, пока мы тут сидим.

— А если откажусь?

Альма помолчала. Казалось, она взвешивала слова на каких-то невидимых весах.

— Тогда я уйду. И вы забудете этот разговор. Я сотру вашу память о встрече, чтобы защитить вас. От тех, кто придёт следом. Вы продолжите жить своей жизнью. Такси, пробки, пассажиры. А через три года…

Она не закончила. Да и не нужно было. Картинка всё ещё стояла у Игоря перед глазами — язык пламени, касающийся атмосферы. Вспышка. Тишина.

— Вы можете стирать память? — спросил он, и голос предательски дрогнул.

— Я могу многое. Но предпочитаю не использовать это без необходимости. Это… болезненно.

— А вы… вы уже стирали мне память? Раньше?

Вопрос вырвался сам собой. Он не планировал его задавать. Но теперь, когда слова прозвучали, Игорь понял: это самое важное. То, что мучило его все эти годы. Дыра в прошлом. Обрывки воспоминаний. Человек со шрамом. Белая комната. Лампа дневного света.

Альма нахмурилась.

— Я видела вас впервые час назад, когда нашла ваши данные в информационных сетях. Клянусь.

— Но кто-то другой? Из ваших? Может быть… — он осёкся, боясь продолжать. Но продолжил. — Может, меня уже стирали?

Она медлила с ответом. Пауза затянулась. И эта заминка сказала Игорю больше, чем любые слова.

— Я не знаю, — произнесла она наконец. — Но, если это так, я помогу вам узнать правду. Обещаю. Даю слово.

Игорь закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись образы: песок, солнце, крик. Белая комната. Человек в погонах. И новое — лицо Альмы. Её глаза. Её голос, обещающий ответы. Ответы, которые он искал всю жизнь и которых боялся больше всего на свете.

Он открыл глаза. Решение было принято ещё до того, как он его осознал. Где-то глубоко, на уровне инстинкта, на уровне той самой мутации, о которой говорила Альма.

— Хорошо, — сказал он. — Куда едем?

Альма улыбнулась. Улыбка была лёгкой, почти детской, удивительно тёплой.

— Пока никуда. Просто закройте глаза.

— Что?

— Закройте. Так будет легче. Доверьтесь мне.

Он колебался секунду. Сердце колотилось где-то в горле. Разум кричал: «Остановись! Это ловушка! Это безумие!» Но тело уже решило за него. Тело хотело правды. Тело устало от пустоты.

Он закрыл глаза.

И мир исчез.

Не было звука. Не было ощущения движения. Только на мгновение показалось, что он летит — падает — растворяется, разбирается на атомы и собирается заново. А потом под ногами возникла опора, и он открыл глаза.

Он стоял в огромном зале. Вокруг не было стен — вместо них переливалось что-то, напоминающее витражи готического собора. Стекло и свет. Цвета сменяли друг друга: сапфировый — изумрудным, изумрудный — алым, алый — золотым. Звёзды плыли вокруг, и сквозь прозрачный пол была видна Земля — голубая, в белых разводах облаков. Такая же, как в видении. И такая же беззащитная. Висящая в пустоте, как ёлочный шар на невидимой нитке.

Альма стояла рядом. Теперь она не выглядела как человек. Её тело светилось изнутри — мягким, золотистым светом. Оболочка из живого кристалла. Оживший витраж. Невероятно красиво. И абсолютно чуждо.

— Добро пожаловать на «Лазурит», Игорь Пиров, — сказала она.

Он стоял и смотрел на планету под ногами. На звёзды, которые плыли сквозь стены. На женщину-витраж, которая привела его сюда.

Игорь выдохнул — медленно, с чувством, как после долгого бега, — и сделал первый шаг по прозрачному полу. Под ногами плыли звёзды. Впереди стояла Альма. А позади осталась Москва. Люблино. «Солярис» с оторванным подлокотником. Серая, пустая, безопасная жизнь.

Он шагнул вперёд — навстречу правде. Какой бы страшной она ни была.

Глава 2. Лазурит

Везде был свет.

Он просачивался отовсюду — не яркий, не слепящий, а мягкий, как утреннее солнце, пропущенное через толщу воды. Игорь стоял на прозрачном полу и смотрел вниз, на Землю, которая медленно вращалась под его ногами. Облака плыли над страной — огромные, белые, похожие на стада каких-то небесных животных. Где-то там, под ними, осталась Москва. Люблино. Его «Солярис» с оторванным подлокотником. Картонная ёлочка на зеркале.

— Ну и духота у вас тут, — сказал он, просто чтобы что-то сказать. Чтобы услышать собственный голос и убедиться, что он ещё существует.

Альма, стоявшая рядом, моргнула. Буквально — её глаза на мгновение погасли и зажглись снова. Это было жутковато и завораживающе одновременно.

— Мы не чувствуем температуры в вашем понимании, — ответила она. — Но, если хочешь, я могу отрегулировать.

— Да нет, не надо. Это я так. Нервничаю.

— Заметно.

Она пошла вперёд, и Игорь двинулся следом. Его шаги по прозрачному полу отдавались странным, протяжным эхом. «Лазурит» был огромен. Чувствовалось, что корабль не просто большой — он безразмерный. Его внутреннее пространство существовало по каким-то иным законам, не подчиняясь скучной земной геометрии.

Зал, в котором они оказались, напоминал готический собор, только построенный не людьми и не для людей. Вместо каменных сводов над головой переливались витражи из живого света. Цвета менялись в медленном, завораживающем ритме: сапфировый сменялся изумрудным, изумрудный — алым, алый — золотым. Игорь подумал, что, если смотреть на это слишком долго, можно войти в транс. Как гипноз. Как мантра.

И везде, куда ни глянь, были звёзды. Не нарисованные — настоящие. Они проплывали сквозь стены, как рыбы в аквариуме. Нет, не как рыбы. Как планктон в океане — бесчисленные светящиеся точки, плывущие в бесконечном чёрном пространстве. Игорь протянул руку к ближайшей звезде — она прошла сквозь его ладонь, оставив ощущение лёгкого покалывания.

— Корабль построен из Плетения, — сказала Альма, не оборачиваясь. — Он не совсем материален в вашем понимании. Это, скорее, сгусток реальности, которому придали форму. Как если бы вы взяли кусок пространства-времени и свернули его в узел.

— Ага, — кивнул Игорь. — Сгусток. Ну да. Я так и подумал. Сгусток реальности. У меня в бардачке такой же лежит.

— Ты не понимаешь ни слова.

— Ни единого. Но звучит красиво. Продолжай.

Альма остановилась. Повернулась к нему. Сейчас, в истинной форме, она выглядела так, что дух захватывало. Фигура, сотканная из света и стекла, с человеческими очертаниями, но абсолютно нечеловеческой сутью. По её телу пробегали золотые нити — как нервная система, только внешняя. Как будто кто-то создал витраж, а потом вдохнул в него жизнь. Игорь смотрел на неё и чувствовал странную смесь восхищения и ужаса. Так, наверное, смотрели древние люди на молнию — понимая, что это что-то божественное, и одновременно боясь, что она ударит в них.

— Ты боишься, — констатировала она.

— Нет. Я в ужасе. Это разные вещи. Бояться — это когда собака на улице лает. Неприятно, но не смертельно. А когда ты стоишь на прозрачном полу над планетой в компании светящейся женщины, которая только-что сидела у тебя в такси и спрашивала «до центра», — это ужас. Это, как если бы твой холодильник вдруг заговорил и сказал, что он твой отец.

— Это нормально.

— Рад, что ты считаешь это нормальным. Мне от этого значительно легче. Прямо камень с души.

Она снова пошла вперёд. Игорь выдохнул и последовал за ней. Надо было отдать должное его выдержке — другой человек на его месте, возможно, уже бился бы в истерике или свернулся калачиком на этом прозрачном полу, закрыв голову руками. Но у Игоря был многолетний опыт подавления эмоций. Спасибо амнезии. Спасибо всему, что превратило его в ходячий панцирь, внутри которого что-то болело, но снаружи было не видно.

— Ты видишь дверь? — спросила Альма.

— Какую дверь? Тут вообще есть двери?

— Вон ту. — Она указала на участок стены, который ничем не отличался от остальных. — Подойди и коснись.

Игорь подошёл. Присмотрелся. Никакой двери там не было — только переливающийся витраж, играющий оттенками синего и зелёного. Он протянул руку и приложил ладонь к поверхности. Стекло было тёплым и чуть вибрировало, как будто внутри него работал какой-то механизм.

Стена исчезла.

— Твою ж!.. — он отшатнулся, чуть не упав. Сердце ухнуло в пятки и тут же вернулось обратно, колотясь где-то в горле. — Предупреждать надо!

— Я предупредила. Я сказала «дверь».

— Дверь — это такая деревянная штука с ручкой! Она открывается, а не исчезает!

— Здесь нет деревянных штук с ручками. Здесь всё — Плетение.

За «дверью» открылся коридор — длинный, изогнутый, уходящий в бесконечность. Игорь заглянул в него и почувствовал лёгкое головокружение. Коридор изгибался так, как не должен изгибаться ни один коридор в нормальном мире. Игорь отвёл взгляд. Лучше не смотреть. Меньше знаешь — крепче нервы.

По стенам пробегали волны света. Волны расходились откуда-то из глубины, медленные, завораживающие. Вжух — и стена становилась синей. Вжух — и она уже зелёная.

— Здесь всё работает через намерение, — пояснила Альма. — Корабль реагирует на твои мысли. Не на сознательные команды — их он может не понять, — а на глубинные импульсы. Если ты хочешь куда-то попасть — пространство само приведёт тебя.

— А если я захочу в туалет?

— Пространство приведёт тебя в туалет.

— А если…

— Не проверяй, — прервала она. В её голосе мелькнуло что-то похожее на смешок — сухой, едва уловимый. — Мои предшественники уже проверяли всё, что можно. Уверяю, результаты были… неоднозначными. Один из них три дня не мог найти выход. Оказалось, он подсознательно хотел остаться.

— У вас и юмор есть?

— У нас есть всё. Кроме времени. Идём.

Она двинулась по коридору. Игорь потопал следом, стараясь не отставать и не слишком глазеть по сторонам. Последнее получалось плохо.

Они шли минут десять — или ему казалось, что десять. Может, час. Может, три минуты. Время на «Лазурите» текло странно. Иногда Игорю чудилось, что он движется слишком быстро, иногда — что застыл на месте, как муха в янтаре. Пространство вокруг менялось: коридор расширялся в залы, залы сужались в переходы, переходы разворачивались в анфилады. Ни одной прямой линии. Ни одного острого угла. Всё текло, пульсировало, дышало.

Они миновали зал, в котором парили какие-то полупрозрачные сферы — десятки, сотни, они висели в воздухе, как мыльные пузыри, и внутри каждой что-то двигалось. Игорь присмотрелся к ближайшей: там, внутри, разворачивалась целая сцена — крошечные фигурки что-то делали, куда-то шли, жестикулировали. Как в кукольном театре. Или как в чужом воспоминании.

— Что это? — спросил он.

— Архивные проекции. Обрывки записей. Они всплывают, когда кто-то рядом думает о прошлом. Корабль пытается помочь.

— Я не думал о прошлом.

— Думал. Ты постоянно о нём думаешь.

Игорь не нашёлся что ответить. Потому что она была права. Он всегда думал о прошлом — даже когда старался не думать. Даже когда убеждал себя, что прошлого нет. Оно было. Оно сидело в нём, как осколок, который хирурги не смогли извлечь, — не убивает, но ноет к перемене погоды.

— Ты говорила, что другие люди сходили с ума от контакта, — сказал Игорь, когда они снова двинулись. — Почему я ещё в порядке? Ну, относительно. Я ведь не сплю, разговариваю сам с собой и вижу лица в зеркалах.

— Это не безумие. Это адаптация. Твой мозг уже начал перестраиваться, просто ты не замечаешь.

— Весьма обнадёживает.

— Ты носитель мутации GRF-7Q. Твой мозг вырабатывает особый белок, который блокирует перегрузку нейронных связей при взаимодействии с Плетением. Для нас ты — буфер. Переводчик. Как… — она замялась, подбирая аналогию. — Как заземление в электрической цепи. Без тебя цепь сгорает.

— И много таких, как я?

— Ты один. На восемь миллиардов.

Игорь помолчал. Потом усмехнулся — криво, одними губами:

— Всегда знал, что я особенный. Мама говорила.

— Твоя мать умерла, когда тебе было шесть месяцев.