— Твоя мать умерла, когда тебе было шесть месяцев.

Он споткнулся на ровном месте. Остановился. Пол под ногами был по-прежнему прозрачным, и где-то там, внизу, проплывали облака.

— Откуда ты знаешь? — спросил он тихо.

— Я изучила твоё досье, — Альма обернулась. Её лицо, сотканное из света, было трудно читать, но Игорю показалось, что в нём мелькнуло сочувствие. Или жалость. Или и то, и другое. — То, что смогла найти в ваших информационных сетях. И то, что не смогла — тоже. У тебя много пробелов в биографии, Игорь Пиров. Очень много. Как будто кто-то прошёлся ластиком по целым годам.

— Это я и без тебя знаю. Каждый день живу с этим.

— Но я могу помочь их заполнить.

— Каким образом? У тебя есть машина времени? Или волшебная таблетка?

— Архив. — Она кивнула в сторону очередного прохода. — Мы пришли.

Архив выглядел не так, как ожидал Игорь. Никаких стеллажей, никаких папок, никаких светящихся голограмм, которые показывают по телевизору в программах про будущее. Просто круглый зал с бассейном в центре. Вода — если это была вода — совсем чёрной и абсолютно неподвижной. Как зеркало из обсидиана.

Игорь подошёл ближе. Поверхность была идеально гладкой. Он наклонился и увидел своё отражение — смутное, искажённое. Человек в отражении выглядел усталым. Не просто усталым — изношенным.

— Это не вода, — сказала Альма, останавливаясь у края. — Это Плетение в жидкой форме. Самая концентрированная субстанция на корабле. Если обычный человек коснётся её, он потеряет себя за секунду. Растворится. Станет частью Плетения. Без возврата.

— А я?

— А ты можешь смотреть.

Она подошла к краю бассейна и провела рукой над поверхностью, не касаясь. Чёрная гладь пошла рябью — круги разбежались от центра, как от брошенного камня. А потом в глубине что-то зажглось. Не свет — скорее, присутствие. Образы начали всплывать из черноты, как фотографии в проявителе.

— Это не твои воспоминания, — предупредила Альма. — Это информационное поле Земли. Все данные, которые когда-либо были записаны, сохранены, переданы. Каждый телефонный звонок. Каждый чек из супермаркета. Каждый файл. Я настроила фильтр на твоё имя. То, что мы увидим, — это всё, что о тебе знает мир. Или знал когда-то.

— Звучит жутковато.

— Так и есть. Ты уверен, что хочешь это видеть?

— Показывай.

Она отступила на шаг. Игорь остался один у края бассейна. В чёрной воде возникали и гасли картинки — быстрее, чем он мог уловить. Лица. Документы. Кадры военной хроники. Потом изображение замедлилось, и он увидел себя. Молодого. В камуфляже. С автоматом. Глаза — ещё не пустые. Глаза человека, который ещё не знает, что с ним сделают.

— Это Чечня, — прошептал он. — 2003-й.

Его голос прозвучал глухо, как сквозь подушку. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается — пружина, которую он сам закрутил много лет назад. Пружина сейчас разжималась, и это было больно.

Изображение сменилось. Теперь он увидел отряд — шесть человек, включая его самого. Они шли через горное ущелье. Лица были напряжёнными, но не испуганными. Профессиональные лица. Лица людей, которые знают, на что идут. Командир — высокий мужчина со шрамом через правую бровь — показывал что-то рукой. Жест был уверенным, чётким. Такой жест не нуждается в переводе: «Туда. Осторожно. Быстро».

Игорь вздрогнул. Его ладони вспотели.

— Этот человек, — сказал он. — Я видел его сегодня.

— Где?

— В зеркале заднего вида. Нет, не в зеркале. В отражении. Мне показалось, что он сидит в машине. Но его не было. Я обернулся — никого. Только пассажирка с сумками.

Альма подошла ближе. Её свет стал ярче — или это Игорю показалось.

— Это Марк Решетов. Твой бывший командир. Согласно документам, ты служил под его началом в отряде специального назначения «Барьер».

— «Барьер»? — Игорь нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Никогда не слышал. Ни от кого.

— Неудивительно. Это подразделение официально не существовало. Его нет ни в одном реестре. Но я нашла кое-что ещё. — Она провела рукой, и изображение сменилось. Теперь на поверхности бассейна появилась белая комната. Лампа дневного света под потолком — длинная, жужжащая, безжалостная. Человек в погонах сидит напротив. Игорь — молодой, измученный, с провалами вместо глаз — сидит на стуле. На нём больничная пижама в голубую полоску. Руки сложены на коленях.

— Это после возвращения, — прошептал Игорь. Он чувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Я помню эту комнату. Совсем немного. Я там был… меня допрашивали?

— Не совсем. — Альма замялась. Свет вокруг неё потускнел. — Это протокол допроса, да. Но не тебя. Это ты допрашивал.

— Что?

Она развела руками. Изображение замерло на полуслове — человек в погонах открыл рот, но звука не было.

— Согласно этим записям, тебя нашли в горах через два года после того, как отряд «Барьер» перестал выходить на связь. Ты был единственным выжившим. Ты провёл два года неизвестно где, неизвестно с кем, неизвестно как. Но ты ничего не помнил. Вообще ничего. Ни своего имени, ни звания, ни того, что было в горах. Врачи диагностировали диссоциативную амнезию, но… — она запнулась.

— Но? Что «но»? Говори.

— В протоколах есть пометка. — Альма провела рукой, и на поверхности бассейна проступили строки текста — казённого, сухого, как и всё, что пишут военные. — «Объект демонстрирует аномальную активность мозга. Реакция на препараты нулевая. Контакт с артефактом подтверждён. Рекомендовано продолжить наблюдение в рамках проекта „Нейрон“». Это последняя запись. Дальше — тишина. Два года полной тишины. А потом ты появляешься в Москве, получаешь гражданские документы и начинаешь работать таксистом. Как будто ничего не было.

Игорь смотрел в чёрную воду. Там, в глубине, всё ещё кружились обрывки изображений — белая комната, человек со шрамом, документы с грифом «Секретно». Его жизнь. Разложенная по полочкам. Проанализированная. И абсолютно чужая.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что кто-то специально стёр мне память? Не травма, не контузия, а кто-то взял и… выключил рубильник?

— Я не знаю.

— А что ты знаешь?

Альма молчала. Её молчание было тяжелее любых слов. Игорь повернулся к ней. В его глазах больше не было страха. Только холодная, трезвая злость.

— Ты что-то скрываешь, — сказал он. — Я вижу. Ты рассказываешь про архив, про данные, про космос, про Плетение, но сама не договариваешь. Что ты знаешь, Альма? Что ты знаешь про меня, чего не говоришь?

— Я…

— Правду. Сейчас. Без этих твоих инопланетных штучек.

Она выдержала его взгляд. Свет вокруг неё потускнел ещё сильнее, стал почти серым.

— Проект «Нейрон» был попыткой создать Проводника искусственно, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Твой геном не уникален, Игорь. Ты не родился с мутацией. Тебе её внедрили. Когда ты был ребёнком. В рамках эксперимента.

В зале повисла тишина. Даже свет, казалось, потускнел. Даже звёзды за стенами перестали двигаться. Игорь чувствовал, как внутри что-то обрывается — какая-то нить, которая связывала его с самим собой.

— Что? — его голос был едва слышен. Почти шёпот. Почти молитва.

— В 1980-х годах, в вашем летоисчислении, ваши спецслужбы получили доступ к обломкам нашего разведывательного зонда. Они не поняли технологии, но смогли выделить образец Плетения. И начали эксперименты. Сначала на животных. Потом на людях. «Нейрон» был одним из таких проектов. Ты был одним из испытуемых. Тебе было четыре года.

— Четыре года, — повторил Игорь.

— Ты был идеальным кандидатом. Молодой организм. Пластичный мозг. Отсутствие семьи, которая могла бы задавать вопросы.

— Я ничего не помню.

— Потому что эксперимент провалился. Или нет — мы не знаем. Выжил только ты. Из всех испытуемых. А потом тебя… спрятали. Стерли память. Сделали гражданским. Почему — я не знаю. Возможно, чтобы защитить. Возможно, чтобы забыть, как о неудаче.

Игорь смотрел на неё. Внутри что-то рвалось — какая-то заслонка, которую он сам себе поставил много лет назад. «Не хочу знать. Не хочу помнить. Это подарок. Второй шанс».

Ложь. Всё это была ложь. Не было никакого подарка. Не было второго шанса. Был проект. Был эксперимент. Была белая комната и человек в погонах, который что-то записывал, пока четырёхлетний мальчик корчился на кушетке. А потом — Чечня. «Барьер». Марк. Ещё одна белая комната. И снова эксперименты.

— Почему ты сразу не сказала? — спросил он. Голос был глухим, как из могилы.

— Я боялась, что ты откажешься.

— Правильно боялась.

Он отступил от бассейна. Сжал кулаки — побелели костяшки. Чёрная вода в бассейне пошла рябью, сильнее, чем раньше. Альма заметила это. Заметил и Игорь.

— Твои эмоции влияют на Плетение, — сказала она. — Это невозможно для обычного человека. Ты меняешь реальность прямо сейчас, Игорь. Просто тем, что чувствуешь.

— Я не обычный человек! — рявкнул он. Эхо заметалось по залу, отражаясь от витражей. — Я, блин, подопытный кролик! Я проект, эксперимент, я даже не знаю, кто я! Всю жизнь думал, что у меня амнезия, а у меня, оказывается, её сделали. Сделали из меня… что? Оружие? Инструмент? Мост, как ты говоришь? Какой я, к чёрту, мост? Я сломанная игрушка!

— Игорь…

— Нет. Хватит. — Он выставил руку вперёд, останавливая её. Жест был таким же, как у того человека на видео — у Марка. Чётким. Военным. — Ты хочешь, чтобы я помог? Чтобы я стал твоим проводником, твоим буфером, твоим спасителем человечества? А кто спасёт меня? Кто вернёт мне мою жизнь? Мои воспоминания? Меня?

Альма шагнула к нему. Её свет стал мягче, теплее.

— Я могу попытаться. Архив здесь не всесилен, но, если твои воспоминания где-то записаны, мы найдём их. Я обещаю. Я обещала тебе — и я повторяю.

— А если нет? Если их стёрли навсегда? Если там, — он постучал себя по виску, — пустота? Чёрная дыра?

— Тогда…

— Тогда я пустая оболочка, — перебил он. — И твой мост — это мост из ниоткуда в никуда. Какой от меня толк? Какой толк от инструмента, который даже не знает, как он работает?

Она не ответила. Да и что тут было отвечать? Правда была слишком очевидной, слишком тяжёлой. Игорь отвернулся. Подошёл к стене — живой, переливающейся, — и прислонился лбом к прохладной поверхности. Стекло было приятно холодным. Как компресс на горящий лоб. Звёзды плыли сквозь него, не замечая человека, который стоял, прижавшись к ним, и пытался не развалиться на куски.

— Я хочу обратно, — сказал он глухо, не оборачиваясь.

— Что?

— Верни меня. На Ставропольскую. В машину. Я не буду в этом участвовать. Я не гожусь для этого.

— Игорь, ты не понимаешь. Через три года…

— Через три года я, может, сам сдохну. От цирроза или под колёсами автобуса. Это моё дело. — Он повернулся. Глаза были сухими, но красными. — Моя планета? Какая она моя? Я здесь никто. Я даже самому себе не принадлежу. Я — продукт. Изделие. Серийный номер.

— Ты нужен людям. Живым людям. Которые ничего не знают и живут своей обычной жизнью.

— Людям? — он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Людям, которые сделали из меня подопытную крысу? Которые стерли мне память и выбросили на помойку? Которые использовали меня, как батарейку? Этим людям? Да пусть горят!!!

Альма смотрела на него. В её глазах — неестественных, светящихся — что-то погасло. Надежда? Вера? Искра, которая горела там с самого начала их встречи, вдруг потухла.

— Я не могу заставить тебя, — сказала она тихо. — Это правда. Ты свободен в своём выборе. Так устроена наша раса — мы не принуждаем. Это противоречит нашей природе.

— Тогда верни меня.

— Но я хочу, чтобы ты знал: я тоже кое-что теряю. Мой отец… он знал о проекте «Нейрон». Знал и молчал. Все эти годы. Я не понимаю почему. Но я хочу разобраться. Вместе с тобой.

— Разбирайся сама. У меня нет времени на чужие тайны. У меня и своих загадок хватает. — Он посмотрел на неё и добавил, уже мягче, почти извиняющимся тоном: — Прости. Я не тот, кого ты искала. Ты ошиблась адресом.

Альма кивнула — медленно, как во сне. Подняла руку. Пространство вокруг Игоря начало сгущаться, закручиваться в воронку.

— Закрой глаза.

Игорь закрыл. Знакомое ощущение — падение, полёт, растворение. Как будто тебя разобрали на атомы и отправили по факсу. А потом под ногами возник асфальт — твёрдый, настоящий, залитый дождём, — и в нос ударил запах бензина, мокрой листвы, подгоревшей яичницы и ночного города. Он открыл глаза.

Он стоял на улице Ставропольской, у того самого дома, откуда час назад (вечность назад) забрал странную пассажирку. Его «Солярис» был припаркован у обочины. В салоне горел свет — он забыл выключить. Жёлтый прямоугольник на мокром асфальте. Картонная ёлочка всё так же болталась на зеркале.

Игорь подошёл к машине, сел за руль. Закрыл дверь. Положил руки на руль — знакомая, потёртая оплётка. Вдохнул запах «Ёлочки». Посмотрел на приборную панель. На сломанный подлокотник.

Всё было, как всегда. И ничего не было, как всегда.

Он завёл мотор и поехал домой. Дождь продолжал барабанить по крыше. Дворники скрипели. Радио молчало — он не стал его включать. Ему нужна была тишина.

Ночь Игорь не спал.

Он лежал на продавленном диване в своей однушке, смотрел в потолок и слушал, как капает кран на кухне. Кап-кап-кап. Ритмично. Как метроном. Как пульс. Как шаги человека, который ходит по коридору туда-сюда и не может найти выход.

Обои на потолке пожелтели и отходили по углам — дом был старый, ещё советской постройки. Игорь знал каждую трещину, каждое пятно. Он провёл здесь десять лет. Десять лет смотрел в этот потолок и ни разу не подумал: «А кто я такой?» Вернее, думал — но отгонял мысли.

Проект «Нейрон». Внедрённая мутация. Белая комната. Марк Решетов — командир, о котором он ничего не помнил, но чьё лицо преследовало его в отражениях. И Альма. Девушка-витраж, которая обещала помочь, но утаила правду. Которая сама, собственными словами, разрушила его картину мира.

Он думал о том, что мог бы сделать. Мог бы согласиться. Мог бы стать героем. Проводником. Мостом между человечеством и инопланетной расой. Звучало как сюжет дорогого блокбастера — такого, где главный герой в финале стоит на фоне заката и смотрит в будущее. Но он не был героем. Он был таксистом с оторванным подлокотником и дырой в голове. И единственное, что он хотел прямо сейчас, — забыть всё, что узнал. Чтобы снова стать пустым. Пустым и спокойным.

Под утро он забылся тревожным сном — коротким, как выстрел. Ему снился песок. Много песка. Он был везде — во рту, в глазах, за шиворотом. И человек со шрамом, который протягивал ему руку. Только теперь Игорь знал, как его зовут.

— Вставай, Пиров, — говорил Марк во сне. Голос был знакомым, почти родным. — Ты ещё не закончил. Ты даже не начал.

Он проснулся в холодном поту. За окном светало — серый, невыразительный рассвет московской осени.

Следующие два дня прошли как в тумане.

Игорь работал. Принимал заказы. Возил пассажиров. Слушал радио. Шутил про тариф для инопланетян — теперь эта шутка казалась ему не смешной, а какой-то жутковатой. Он делал вид, что ничего не случилось. Что не было «Лазурита». Что не было Альмы. Что не было проекта «Нейрон». Что он всё тот же Игорь Пиров, тридцатилетний таксист из Люблино, без прошлого, без будущего, без проблем.

Но внутри что-то изменилось. Он ловил себя на том, что всматривается в лица прохожих — не мелькнёт ли где знакомый шрам через бровь? Вглядывался в небо — не появится ли в облаках рябь, выдающая присутствие «Лазурита»? Не сверкнёт ли золотая нить Плетения? Прислушивался к себе — не возникнет ли снова то странное ощущение, которое он испытал на корабле?

Ничего. Тишина. Только серое небо, мокрый асфальт и бесконечные пробки.

Глава 2.5. Старый друг

На третий день позвонил Артемий. Телефон завибрировал на торпеде, и Игорь вздрогнул — любой неожиданный звук теперь казался сигналом тревоги.

— Живой? — раздался в трубке хриплый бас.

— Вроде.

— А чего голос как у покойника? Как будто ты только что из могилы вылез и ещё не привык к свежему воздуху. Ты когда в гараж заезжал последний раз? У тебя там машина скоро развалится, я тебе как специалист говорю. Она ж гремит на всю Люблино, как телега с пустыми вёдрами.

— Да я…

— Так, всё. — Артемий не терпел возражений — это была одна из его определяющих черт. — Вечером чтобы был у меня. Посмотрим подвеску, а то угробишь тачку. И пиво возьми. Ты — пиво, я — шашлык. Идёт?

Игорь хотел отказаться. Хотел сказать, что не в настроении. Что ему нужно побыть одному. Что его жизнь только что перевернулась, и ему не до шашлыков. Но внезапно понял, что именно этого ему и не хватало. Обычного человеческого общения. С кем-то, кто не светится изнутри и не читает мысли. С кем-то, для кого самая большая проблема — это стучащая подвеска и перегоревшая лампочка.

— Идёт, — сказал он.

— Ну вот и ладушки. В семь. Не опаздывай. У меня шашлык убегает.

Автосервис Артемия располагался в промзоне за Люблинским рынком — три железных бокса, обнесённых ржавым забором, на котором кто-то когда-то написал «Спартак — чемпион». Буквы выцвели, но всё ещё читались. Вывеска «У Артёма» висела на одном гвозде и раскачивалась на ветру, издавая жалобный скрип. Внутри пахло машинным маслом, бензином и жжёной резиной — запахи, которые Игорь любил. Они были настоящими. Земными. Мужскими.

Артемий встретил его у ворот, вытирая руки о промасленную тряпку. Он был в своей неизменной байкерской косухе, накинутой поверх заляпанной футболки, несмотря на то что погода стояла тёплая, — Артемий вообще не признавал сезонной одежды, он носил косуху и в жару, и в холод, как будто она была частью его тела. Борода лопатой, седеющая на подбородке. Руки по локоть в мазуте. Увидев друга, он расплылся в улыбке и хлопнул его по плечу так, что Игорь пошатнулся и едва не выронил пакет с пивом.

— Ну, здорово, пропащий! Где шлялся? Я уж думал, тебя инопланетяне украли.

Игорь дёрнулся, но сдержался. Сдержался усилием воли, которое отозвалось болью в сжатых челюстях.

— Почти, — сказал он.

— Чего? — Артемий прищурился. Глаза у него были маленькие, но острые, как у лесного зверя. Он чуял фальшь за версту.

— Шучу. Держи пиво.

Артемий заглянул в пакет, одобрительно хмыкнул — «Ого, нормальное взял, а не ту бурду, что в прошлый раз», — и повёл гостя в глубь бокса. Там, между подъёмником и горой покрышек разных размеров и степеней изношенности, был организован «уголок отдыха»: старый кожаный диван с торчащими пружинами, видавший виды журнальный столик, заваленный автомобильными журналами трёхлетней давности, и мангал, собранный из половинки железной бочки. На мангале шкворчали шампуры.

— Садись, — Артемий махнул рукой. — Шашлык уже почти готов. Свинина. Сам мариновал. Лука побольше положил, как ты любишь.

— Ты же говорил, что не умеешь готовить.

— Врал. Много чего умею. Просто лень. Лень — это вообще моё основное состояние. Я в нём нахожусь, как рыба в воде. — Он ухмыльнулся в бороду.

Они уселись на диван. Артемий открыл две бутылки одну протянул Игорю. Чокнулись. Пиво было холодным, горьковатым — то, что надо. Первый глоток прошёл как благословение.

— Ну, рассказывай, — сказал Артемий, отхлёбывая. — Что за хандра? Я ж тебя десять лет знаю. У тебя на лице написано: «У меня проблемы». И не отпирайся, я всё равно не отстану. Буду сидеть тут и ждать, пока не расскажешь.

Игорь сделал глоток. Посмотрел на угли в мангале —которые бросали оранжевые блики на стены.