Светофор не реагировал. Сзади кто-то посигналил — длинно, истерично, будто от этого что-то могло измениться. Игорь взглянул в зеркало заднего вида. Там, в отражении, маячил чёрный джип с тонированными стёклами. Машина была огромной, как катафалк, и такой же мрачной. На капоте блестели капли дождя. Из-за руля выглядывал мужчина в дорогом костюме — даже через два стекла было видно, как он бесится. Лицо красное, рот открыт в беззвучном крике. Наверное, орёт в телефон или просто так, в пустоту. Игорь видел таких людей каждый день. Они всегда спешили. Всегда злились. И никогда не понимали, что от их злости пробка не рассосётся.

— Ну-ну, — усмехнулся Игорь. — Попробуй взлететь.

Он не торопился. За десять лет в такси он научился главному: пробка — это не проблема. Это состояние. Как погода. Как настроение. Можно нервничать, дёргаться, тратить нервы — а можно просто ждать. Игорь предпочитал второе. Нервы ему ещё пригодятся. Для чего — он не знал, но интуиция подсказывала: пригодятся.

Он посмотрел на свои руки, лежащие на руле. Руки таксиста. Пальцы с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть никаким мылом. На тыльной стороне ладони — тонкий белый шрам, происхождение которого он не помнил. Таких шрамов у него было много. Они покрывали его тело, как карта неведомой страны — вот здесь, на предплечье, круглый ожог; здесь, на боку, длинная полоса от ножа; здесь, на голени, след от пули. Он смотрел на них иногда по вечерам, перед сном, и пытался вспомнить. Не получалось.

Наконец светофор моргнул, переключился на зелёный. «Солярис» нехотя покатился вперёд, переваливаясь через ямы, как старый корабль через волны. Подвеска скрипнула — жалобно, протяжно. Надо бы заехать к Артемию, пусть посмотрит. Игорь вывернул руль, объехал припаркованную у тротуара «Газель», из которой выгружали коробки. Грузчики — двое крепких парней в серых футболках, несмотря на холод, — таскали коробки с какими-то овощами. Судя по запаху, лук. Острый, щиплющий нос запах проник в салон, перебил даже «Ёлочку». Игорь поморщился и нажал кнопку стеклоподъёмника. Стекло дёрнулось и замерло. Он нажал ещё раз — стекло нехотя поползло вверх.

Машина умирала. Медленно, но, верно. Как и всё в этом городе. Как и он сам.

День начинался обычно. Заказ — подача — заказ — подача. Конвейер. Бесконечная лента, которая тянется из ниоткуда в никуда.

Он любил эту работу. Нет, не так. Он прятался в ней. В её монотонности. В бесконечной смене лиц на заднем сиденье — лица мелькали и исчезали, не оставляя следа. Студенты с рюкзаками, набитыми учебниками и надеждами. Пенсионерки с клетчатыми сумками, из которых торчали стебли зелёного лука. Бизнесмены в дорогих костюмах, пахнущие одеколоном и деньгами. Пьяные парочки, которые целовались на заднем сиденье, забывая, что их видно в зеркало. Все они что-то говорили, смеялись, ругались, плакали. А он просто вёз их из точки А в точку Б. И ни одна из этих точек не была его собственной.

Это устраивало Игоря. Больше, чем устраивало. Это было единственное, что держало его на плаву. Рутина. Повторяемость. Предсказуемость. Как сказал бы его армейский психолог (был у него такой? или не было?): «Ритуалы помогают структурировать хаос». Вот его работа и была таким ритуалом. Ежедневным. Ежечасным. Спокойным.

Иногда, впрочем, память подбрасывала фокусы.

Вот и сейчас — он ехал по Краснодонской, проезжал мимо старой девятиэтажки с граффити на торце — кто-то нарисовал огромного синего кита, — и вдруг…

Песок. Много песка. Он везде — во рту, в глазах, под ногтями. Солнце палит так, что воздух дрожит, искажая очертания предметов, превращая реальность в дрожащее марево. Он лежит на спине, смотрит в небо — неестественно синее, выцветшее. Где-то рядом кричат. Кажется, его зовут по имени. Или не его. Он не помнит. Крики разносятся эхом, отражаются от невидимых скал, искажаются до неузнаваемости. «Игорь! Игорь!» — или это ветер?

Рывок.

Игорь моргнул. Девятиэтажка осталась позади. Синий кит на стене насмешливо смотрел ему вслед своим нарисованным глазом. В салоне всё так же пахло «Ёлочкой». Радио бормотало про курс валют — доллар поднялся на две копейки, евро упал на три. Новость дня. Руки лежали на руле — спокойные, уверенные. Пальцы не дрожали. Только на лбу выступил холодный пот.

Он выдохнул. Медленно. С чувством. Как учили на курсах дыхательной гимнастики — ещё одно воспоминание, происхождение которого терялось в тумане.

Такие вспышки случались редко, но метко. Обрывки прошлого — его собственного? чужого? — всплывали без предупреждения, как утопленники. Как тела, которые вода через какое-то время возвращает на поверхность. Они были раздутыми, обезображенными, неузнаваемыми. Он никогда не мог ухватить их, рассмотреть. Только ощущение: песок, жара, крик. И ещё что-то, чему он не находил названия. Тревога? Вина? Страх? Всё сразу, смешанное в один неразборчивый комок.

Врачи говорили — посттравматическая амнезия. Психика заблокировала травмирующие воспоминания. Спасибо, очень информативно. Игорь представлял себе эту блокировку как бетонную стену замка где-то в глубине мозга. За стеной — темнота. Иногда из темноты доносились звуки. Иногда — обрывки картинок. Но ворота была заперты. А ключ — выброшен.

Он тряхнул головой, прогоняя остатки видения, и нажал «Принять» на телефоне. Новый заказ. Улица Верхние Поля, 22. Подача через семь минут.

Работа. Ритуал. Спасение.

Пассажиркой оказалась женщина лет пятидесяти с двумя клетчатыми сумками. Она стояла у подъезда, втянув голову в плечи, и вид у неё был такой, будто она собиралась штурмовать Эверест, а не съездить в Марьино. Из сумок торчали стебли укропа и горлышко бутылки подсолнечного масла — классический натюрморт московской пенсионерки. На плечах — плащ болотного цвета, застёгнутый не на те пуговицы. На голове — берет, сбившийся набок.

— В Марьино, пожалуйста, — сказала она, усаживаясь и устраивая сумки на коленях. — Батайский проезд. Вы знаете, где это?

— Найду.

Она кивнула и тут же достала телефон. Кнопочный. Старый. Такие уже не продавали в магазинах — только на барахолках или в комиссионках. Игорь видел отражение её лица в зеркале: морщины вокруг глаз, морщины вокруг губ — карта прожитых лет, испещрённая трещинками и складками, как русло пересохшей реки. Женщина набрала номер и заговорила — быстро, эмоционально, размахивая свободной рукой:

— Алло! Лен, это я. Да, еду. Нет, не с тем. С другим. Слушай, тут такое дело — зять опять напился. Вчера пришёл в одиннадцать, еле на ногах стоял. А утром — ни в одном глазу. Представляешь? Говорит, не пил. А от него ж разит за версту! И Вовка опять двойку принёс по математике. Я ему говорю: «Вовка, ты ж способный мальчик, ну что ж ты?» А он мне: «Бабушка, математика — это скучно». Скучно ему! А жить на что? На математику? Ну вот. А у соседки сверху опять потоп. Третий раз за месяц. Она там, по-моему, специально ванну переполняет. У неё, кажется, не все дома…

Игорь слушал вполуха. Голос женщины сливался с шумом дождя, с бормотанием радио, с гулом мотора. Белый шум. Успокаивающий. Он вёл машину почти на автопилоте, поглядывая то на дорогу, то на серое небо, то на прохожих, которые спешили по тротуарам, накрывшись зонтами и капюшонами.

Улицы Люблино были мокрыми и серыми. Серый асфальт, серые дома, серое небо. Даже люди казались серыми — в своих тёмных куртках, с серыми лицами, с серыми мыслями.

Дождь усилился. Дворники метались по стеклу, размазывая воду, — вжух-вжух, вжух-вжух, — как метроном, отбивающий ритм города. Мир за окном стал размытым, нечётким. Как воспоминание, которое пытаешься удержать, но оно тает, оставляя только мокрые следы.

На светофоре у метро «Братиславская» Игорь бросил взгляд в зеркало заднего вида — проверить пассажирку. Женщина всё ещё говорила по телефону. Но что-то было не так.

В зеркале, прямо за её плечом, отражалось лицо.

Мужское. Смутно знакомое. Тяжёлый взгляд. Тонкий шрам через правую бровь — белая полоска на загорелой коже. Лицо человека, который много видел и мало говорил. Военное лицо. Игорь знал такие лица. Или знал когда-то.

Он резко обернулся.

Заднее сиденье было пустым. Ну, почти — только женщина с сумками. Никакого мужчины. Никакого шрама. Только сумки, укроп, подсолнечное масло и бесконечный телефонный разговор.

— Что-то не так? — спросила пассажирка, прикрыв трубку рукой. Лицо у неё было встревоженное, даже испуганное.

— Нет, — ответил Игорь ровно. — Просто показалось. Извините.

Она посмотрела на него подозрительно — может, подумала, что таксист пьян или под наркотиками, — но ничего не сказала и вернулась к разговору.

Игорь отвернулся. Загорелся зелёный. Машина поехала дальше. Сердце колотилось где-то в горле.

Показалось. Конечно, показалось. Ты же спишь по четыре часа. Что ты хочешь? Что ты вообще хочешь от своей жизни, Пиров?

Но внутри уже поселилось знакомое холодное ощущение. Так, бывало, всегда перед тем, как случалось что-то плохое. Или что-то странное. Игорь не верил в предчувствия — он верил в интуицию, а это немного другое. Интуиция — это когда твой мозг замечает детали раньше, чем ты сам. Он анализирует, сопоставляет, делает выводы — и выдаёт результат в виде смутного ощущения тревоги.

Какие детали он заметил сейчас?

Никаких. В том-то и дело. Абсолютно никаких.

Он высадил женщину у подъезда — старой панельной пятиэтажки со скамейкой у подъезда, на которой, несмотря на дождь, сидели три старухи, — помог вытащить сумки. Укроп рассыпался по сиденью, оставив зелёные иголки на обивке. Игорь машинально смел их рукой. Женщина сунула ему сто рублей мятыми купюрами:

— Возьмите. За беспокойство.

— Не надо, я же ничего такого…

— Берите-берите. Вы бледный какой-то. Отдохните.

Игорь взял деньги. Женщина поспешила к подъезду, а он вернулся за руль. Посмотрел на мятые купюры. Сто рублей. Смешные деньги. Но почему-то именно сейчас они показались ему важными. Как будто эта женщина, сама того не зная, дала ему не чаевые, а что-то другое. Благословение, может быть. Или предупреждение.

Телефон молчал. Заказов не было. В кои-то веки — перерыв. Редкая удача. Минута тишины в бесконечном шуме города.

Игорь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше — мерно, убаюкивающе. Хороший звук. Успокаивающий. Можно было представить, что ты не в Люблино, а где-нибудь в лесу, в палатке. И рядом нет ни души. И не надо никуда ехать, никого везти, ничего решать.

Он попытался представить лес. Сосны. Запах хвои. Тишину. Но вместо сосен перед внутренним взором встала белая комната. Лампа дневного света. Человек в погонах напротив. И голос — сухой, бесцветный: «Объект демонстрирует аномальную активность. Рекомендую…»

Игорь открыл глаза. Сердце снова колотилось. Откуда это? Что за комната? Что за человек? Он не помнил. Но тело помнило. Тело реагировало раньше мозга — холодный пот, учащённый пульс, дрожь в пальцах. Так бывает, когда вспоминаешь что-то очень плохое. Что-то, что лучше не вспоминать.

— Да что ж такое, — выдохнул он и потёр лицо ладонями.

Кожа была садной. Он не брился уже три дня, и щетина колола пальцы. Надо бы побриться. Надо бы поесть. Надо бы поспать. Но всё это — потом. Сейчас — работа.

Телефон пиликнул. Новый заказ. Улица Головачёва, 14. До метро «Люблино». Игорь глянул на часы — 19:42. Вечерний час пик. Пробки, суета, мокрый асфальт.

— Ну, поехали, — сказал он вслух.

Машина тронулась. Дождь продолжал барабанить по крыше. Вжух-Вжух — дворники. Вжух-Вжух — мысли. Игорь ехал по вечерней Москве, и город казался ему огромным аквариумом, в котором люди — рыбы. Они плыли по своим делам, сталкивались, расходились, забывали друг друга через секунду после встречи. И он — такая же рыба. Только почему-то одна. Всегда одна.

На улице Головачёва его ждал парень лет двадцати пяти. Худой, в кожаной куртке поверх худи, с наушниками в ушах. Провода свисали, путались — он то и дело поправлял их, дёргая головой, как птица. Увидев машину, парень вынул один наушник и наклонился к окну:

— Такси? На Люблино?

— Садитесь.

Он плюхнулся на заднее сиденье, буркнул «До метро», и тут же уткнулся в телефон. Экран осветил его лицо снизу, делая его похожим на маску — резкие тени, провалы глаз, неестественно белые зубы. Игорь посмотрел на него в зеркало и почему-то подумал о черепе. О том, что под кожей у всех нас — череп. Белая кость... Пустые глазницы... Весёлые мысли для вечерней смены...

Типичный пассажир. Игорь таких любил — молчаливые, незаметные. Едешь себе, слушаешь радио. Никто не лезет в душу. Никто не спрашивает: «А вы женаты? А дети есть? А почему таксистом работаете?» Люди вообще любят задавать вопросы, на которые не хотят слышать ответы.

Они проехали два квартала, когда парень вдруг вынул наушник и подал голос:

— Слышь, командир. А ты в это веришь?

— Во что «в это»? — Игорь перестроился в левый ряд, пропуская автобус.

— Ну, в инопланетян. Там по ящику передавали — учёные какие-то сигналы из космоса поймали. Говорят, типа, не одни мы во вселенной. Прикинь? Сигналы. Прямо из центра Галактики.

Парень говорил с той особенной интонацией, с какой говорят о вещах, в которые не верят, но очень хотят верить.

Игорь пожал плечами:

— Я и в пробках не один. Что с того?

Парень хмыкнул. Улыбка у него была хорошая — открытая, мальчишеская.

— Ну, пробки — это одно. А тут целая цивилизация. Прикинь, прилетят такие, зелёные человечки. С тарелками. С лазерами. Что будем делать?

— Тариф для них поднимем, — сказал Игорь. — Двойной. За вредность. И за багаж. У них, наверное, багажа много.

Парень заржал — искренне, заливисто. Игорь усмехнулся краешком рта. Шутка была старой, но пассажиры её любили. Каждый раз, когда кто-то заводил разговор про космос, он отшучивался. Потому что всерьёз думать об этом было… некомфортно. Слишком много вопросов. Слишком много неизвестности. А с неизвестностью у Игоря были особые счёты. Он и со своей-то жизнью разобраться не мог — куда ему до инопланетян.

У метро он высадил парня. Тот сунул в карман наушники, хлопнул дверцей и скрылся в толпе — такой же, как все. Одна рыба среди миллионов. Игорь посмотрел ему вслед и вдруг поймал себя на мысли, что завидует. Завидует этой лёгкости, этой способности верить в зелёных человечков, этой дурацкой, бессмысленной радости. Когда-то и он был таким. Наверное. Этого он тоже не помнил.

Телефон снова пиликнул. И ещё раз. И ещё.

Вечер превратился в калейдоскоп: лица, адреса, светофоры, повороты. Дождь то усиливался, то стихал. По радио крутили старые песни — «Кино», «Наутилус», что-то из девяностых. Игорь работал на автомате — руки крутили руль, ноги жали педали, а мысли текли куда-то в сторону, в тёмные закоулки памяти, куда он обычно боялся заходить.

Вот он стоит в каком-то кабинете. Белые стены. Лампа дневного света — длинная, мертвенно-бледная, — жужжит раздражающе. Напротив — человек в погонах. Полковник? Генерал? Игорь не разобрал звания. Человек что-то говорит. Губы шевелятся, но слов не слышно. А потом — яркая вспышка. Боль — резкая, пронзительная, отдающаяся в каждой клетке тела. И тишина.

— Ваша остановка, — сказал женский голос.

Он вздрогнул. В зеркале заднего вида отражалась девушка — пассажирка, которую он вёз последние пятнадцать минут и о которой почти забыл. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, веснушки на носу, студенческий рюкзак, с которым она возилась, пытаясь найти кошелёк. Она сидела, наклонившись вперёд, и смотрела на Игоря с лёгким беспокойством.

— А? Да, конечно. Извините.

Он припарковался у тротуара. Девушка расплатилась — бумажными, — и выскочила под дождь, накрыв голову капюшоном. Тоненькая фигурка быстро растворилась в серой пелене. Игорь проводил её взглядом и вдруг понял, что не помнит, откуда её вёз. Вообще. Ни адреса, ни маршрута. Пустота. Белое пятно. Как будто кто-то взял ластик и стёр эти пятнадцать минут из его жизни.

Вот так и живём. От заказа до заказа. От пробела до пробела.

Телефон снова пиликнул. Заказ с улицы Ставропольской, 8. Подача через четыре минуты. Игорь глянул на часы — 23:10. Он работал уже почти пятнадцать часов. Спина ныла. Глаза слипались. Но останавливаться не хотелось. Дома было пусто. Дома было тихо. Дома его ждала только старая подушка и телевизор, который он не смотрел.

Последний на сегодня. А потом домой, в съёмную однушку на окраине Люблино. Холодный душ, бутерброд с колбасой, телевизор фоном. И спать. Завтра всё повторится. И послезавтра. И через год. Конвейер.

Он развернулся и поехал на Ставропольскую. Дождь снова усилился. Дворники не справлялись. «Солярис» полз сквозь водяную завесу, как сквозь чужой, враждебный мир. Игорь прищурился, вглядываясь в дорогу, и тут…

Песок. Солнце. И человек со шрамом, стоящий над ним и протягивающий руку. Лицо у него — как у того, из зеркала. Тяжёлое. Военное. Он говорит: «Вставай, Пиров. Ты ещё не закончил».

— Да хватит уже! — рявкнул Игорь в пустоту.

Эхо заметалось по салону. Он ударил ладонью по рулю — сильно, до боли. Машина вильнула. Сзади кто-то посигналил. Игорь выровнял руль и заставил себя дышать. Медленно. Спокойно.

Не думать. Не думать. Не думать.

Работа. Ритуал. Спасение.

Улица Ставропольская, 8, оказалась старым жилым домом с облезлым фасадом. Такие дома строили в шестидесятых — серые панельные коробки, в которых, казалось, даже время течёт иначе. У подъезда горел одинокий фонарь — жёлтый, мигающий, как маяк в море. В его свете дождь казался рваной занавеской, которую кто-то трепал из стороны в сторону невидимыми руками. Свет мигал с неравномерными интервалами: вспышка — пауза — вспышка — долгая пауза — вспышка. Как азбука Морзе. Как будто фонарь пытался что-то сообщить, но никто не мог его расшифровать.

Игорь остановил машину и стал ждать.

Типичная ситуация. Пассажир вызвал такси и не выходит. Просто не готов. Собирается. Докрашивает губы. Допивает чай. Живёт в другом временном измерении, где минута — это не шестьдесят секунд, а сколько захочется.

Он проверил адрес в телефоне — всё верно. Нажал кнопку «На месте». Подождал ещё минуту. Две. Три. Дождь барабанил по крыше. Дворники скрипели. Фонарь мигал.

— Ну же, — пробормотал он. — Я тут не на курорте. И не в космосе. Хотя…

Он осёкся. Откуда взялось это «в космосе»? Почему именно это слово? Он не знал. Просто вырвалось.

Наконец дверь подъезда открылась. Из темноты вышла девушка.

Игорь замер.

Она была… странная. Не то чтобы красивая — хотя красивая, конечно, даже слишком, какой-то неестественной, инопланетной красотой, — а именно странная. Пепельные волосы, бледные, почти белые, спадали на плечи ровными прядями — ни одна прядь не выбивалась, ни одна не была мокрой, хотя дождь лил как из ведра. Светлое пальто не по погоде — тонкое, явно не рассчитанное на московскую осень. И походка — плавная, текучая, будто она не шла, а перетекала из одной точки пространства в другую, как вода перетекает из чашки в чашку.

Но главное — лицо. Когда фонарь мигнул, Игорю показалось, что по её коже пробежала рябь. Как помехи на старом телевизоре. Как цифровой глюк. Как будто её внешность была не совсем настоящей — картинкой, которая на долю секунды дала сбой.

Он моргнул. Рябь исчезла.