8. Письма

Сеня Гармаш когда-то был страстно влюблен в учительницу географии. Принято считать, что вся мальчишеская «страсть» в пятнадцать лет обычно пульсирует ниже брючного ремня, но с Сеней вышла оказия посерьезнее.

Ирина Григорьевна была чудо как хороша (исключительно в представлении Семена; остальные ученики видели в географичке невзрачную зануду-очкарика, едва закончившую педагогический институт и пытавшуюся доказать, что она Преподаватель, а не объект для шуток – впрочем, тщетно). Невысокая, едва ли метр-шестьдесят, в унылом брючном костюмчике землистого цвета, с таким же унылым каштановым хвостиком волос, она невероятно притягивала мальчишку. Сеня даже не отдавал себе отчета, что именно в ней его привлекало. То ли глаза ее за стеклами очков, глубокие и умные, то ли голос, низкий, бархатный, от которого иные могут уснуть. Он тогда ничего не знал о природе магнетизма, он просто входил в транс на ее уроках, не слышал ни лекций о тектонических плитах и горных хребтах, ни идиотских комментариев одноклассников. Семен не мог отвести глаз от Ирины Григорьевны, едва слюни не пускал.

– Я знаю, кого-то ты представляешь, когда гоняешь шкурку вечером под одеялом, – шутил сидящий с ним за партой Пашка. – Но я бы выбрал объект получше. Русичка, например – вот где мясо! А у этой – ни жопы, ни сис…

– Хорош, да! – смущался Сеня.

Милка с задней парты дубасила Пашку учебником по голове. Пожалуй, она единственная понимала друга, потому что самой Милке с внешностью тоже не подфартило, один нос чего стоил, будь он неладен. Что касается Васьки, то этот вообще ничего не замечал, витал в каких-то своих заоблачных далях.

Ученики Иринушку, как мысленно называл ее Сеня, в грош не ставили. На уроках шумели, перебрасывались записками, вели себя так, будто никакой учительницы в кабинете вообще нет. Так, ходит какая-то бледная тень перед доской, что-то говорит, поправляя очки на носу, вещает в пустоту, как радиоточка на кухне. Если бы директор школы видел, в какой атмосфере проходят ее уроки, он вышвырнул бы ее на улицу. (Впрочем, нет, в восьмидесятых никто никого не вышвыривал, да и директору, по большому счету, было наплевать).

Юный Сеня ненавидел одноклассников, но вступиться за Иринушку не мог. Какой дурак в пятнадцать лет будет впрягаться за учителя? Но он отчетливо понимал даже в своем сложном возрасте, когда и собственные помыслы кажутся пугающим темным лесом, что с этим надо кончать.

А как? Навалять Сашке Парамонову, который доставал Ирину чаще всех, сидел на последней парте и постоянно орал скабрезности и глупости? Семен был спортивным парнем, выступал за честь школы на соревнованиях по баскетболу, ходил в качалку и имел соответствующий авторитет. То есть физически он мог бы скрутить Парамонова в многожильный трос, но опять же – за что? За то, что мучает молодую учительницу, чья вина лишь в том, что она молода и неопытна?

Он все же рискнул. После очередного кошмарного урока отвел Сашку в сторону, взял за локоть и сказал:

– Отстань от географички. Ты же видишь, она и так плывет. Не жалко?

Сашка даже не сразу сообразил, о чем речь. Парень он был беззлобный, пусть и хулиганистый, слабых не кошмарил и на подлости не подписывался, однако тут встал в позу:

– А че я-то сразу? Я ж как все… Да убери руки, тоже мне, рыцарь! Втюрился?

Переговоры ни к чему не привели. К чести Парамонова, о странных чувствах одноклассника он на людях болтать не стал. Понимал что-то, не дурак, хоть и троечник…

Однажды Семен увидел, как Иринушка плачет. Он задержался после урока дольше всех, запихивая учебники в портфель. Ирина стояла спиной к нему, опустив руки и глядя на доску, где сорок минут назад написала тему: «Природные условия и ресурсы страны». Сеня задержался исключительно ради того, чтобы проверить утверждение Пашки, что у нее «нет жопы». А ведь есть, отметил он, и даже очень ничего. Но когда Иринушка села за свой стол, он увидел, что ее глаза полны слез. Она сняла очки и уронила голову на руки, не обратив на парня ни малейшего внимания. Это было живое воплощение отчаяния, какого Семен в жизни не видел.

Сердце его обливалось кровью.

Первое письмо он написал тем же вечером. Он писал печатными буквами аккуратно по клеточкам тетрадного листа, как почтовый индекс, чтобы Иринушка не могла вычислить его по почерку.

«ИРИНА ГРИГОРЬЕВНА! ВЫ ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА. НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ НА ДУРАКОВ. ВСЁ У ВАС ПОЛУЧИТСЯ, ПРОСТО ПОТЕРПИТЕ».

Он запечатал листок в обычный конверт без марки и утром того дня, когда у класса был урок географии, проник в кабинет. Бросил письмо поверх бумаг на столе и смылся. Сеня не беспокоился, что конверт попадет в чужие руки – Иринушка была единственной географичкой на всю школу (бедная девочка, думал он), поэтому кабинет принадлежал ей всецело. А еще он надеялся, что она прочтет письмо до звонка. Ему интересно было увидеть ее реакцию.

Так и вышло. Она долго молчала. Обычно в начале урока класс бесновался, и Ирина брала паузу, чтобы улучить момент для вступления. Однако сегодня все было иначе. Она вертела в руках лист бумаги и внимательно изучала ребят. Семен понял, что попал в яблочко, и ему понравилось, что Иринушка не выглядела обескураженной. Кажется, ей было приятно. Чего он, собственно, и добивался.

Урок в тот день прошел неплохо. Иринушке даже удалось заинтересовать некоторых учеников влиянием природных условий на хозяйственную деятельность человека на примере Архангельской и Астраханской областей. Сам Сеня в тот раз не медитировал и не воображал, как обнимет и поцелует Ирину, он тоже внимательно слушал.

Он долго размышлял, что бы ему такого написать в следующем послании. Мальчик уже решил, что не ограничится одним ободряющим письмом, ему хотелось развития. Ведь если человеку утром сказать несколько теплых слов, то день его пройдет хорошо. Иринушка нуждалась в таких словах как никто.

Он написал:

«ВЫ ОЧЕНЬ КРАСИВАЯ, И ВАС ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО СЛУШАТЬ».

Это была истинная правда, Сеня не хотел писать неправду лишь из-за стремления сделать человеку приятно.

Второе письмо, что называется, бомбануло. Первая реакция на него была уже предсказуемой – заинтригованная Ирина стреляла глазами по классу, пытаясь отыскать тайного доброжелателя, – а на следующем уроке через три дня перед учениками предстала уже не мышка в сером костюме, а миловидная девушка в джинсовой юбке до колена и модной синей блузке, с распущенными волосами и макияжем. Она сделала все, на что были способны молодые советские женщины второй половины восьмидесятых. Класс не то чтобы оторопел, но притих. Девчонки перешептывались, пацаны ухмылялись, урок прошел в необычной рабочей атмосфере.

Сеня уже не мог остановиться. Он подкидывал ей письма стабильно раз в неделю. Тематика была разной: от комплиментов ее внешности – Иринушка и правда хорошела день ото дня – до замечаний и вопросов по предмету. Особое удовольствие (или сожаление? Сеня не разобрался) доставляло то, что она не могла ему ответить и даже не знала, кому отвечать. Она просто реагировала, понимая, что таинственный доброжелатель находится именно в этом классе и наблюдает за ней. Ее усердие выглядело так мило, что Сеня порой чуть не плакал. Возможно, самой Ирине интрига тоже пришлась по душе, он не мог об этом судить, но молодая женщина, обреченная всю жизнь иметь дело с обормотами-подростками, которым плевать на географию, явно расцветала.

Последнее письмо было откровеннее остальных.

«ВЫ ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ КРАСИВАЯ, УМНАЯ И ИНТЕРЕСНАЯ ЖЕНЩИНА! ВЫ ПРЕКРАСНАЯ! ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ СТАРШЕ, НАВЕРНО, Я БЫ ХОТЕЛ НА ВАС ЖЕНИТЬСЯ. МОЖЕТ, ВЫ МЕНЯ ПОДОЖДЕТЕ?»

Сеня дрожал, ожидая реакции. Он понятия не имел, есть ли у Иринушки мужчина (у такой страшилы, каковой ее считают? мало ли). И еще он понимал, что независимо от наличия или отсутствия личной жизни девушка предпримет попытку его раскрыть. Если до сих пор особой нужды в этом не было, то теперь им двоим следовало объясниться.

В начале урока она вышла к доске и подняла руку. В тот день она выглядела ослепительно. Метаморфозу, которую двадцатитрехлетняя Ирина Григорьевна претерпела за какие-то два месяца, можно было сравнить с головокружительным преображением мымры Калугиной из «Служебного романа». Класс затих. Сеня восхищался.

– Ребята, послушайте меня, я хочу сказать кое-что… не по теме урока.

Сеня обильно покраснел, готовый провалиться под парту. Сердце стучало в ушах как тамбурин. Он надеялся, что никто не заметит, но от Пашки не скроешься.

– Сэм, ты чего?

– Чего?

– Съел что-нибудь?

Сеня покачал головой. Он не смотрел на Ирину, но ощущал пульсирующим виском, что она смотрит на него. Все-таки вычислила? Или ему мерещится?

– Ребята, хочу сказать вот что. – Ирина смущалась, но была настроена решительно. – Хочу сказать спасибо одному очень хорошему человеку. Надеюсь, он сейчас меня слышит. Я хочу сказать, что… благодаря ему…

Иринушка сбилась. Сеня упрямо смотрел в парту, но слышал, как она тушуется.

– …благодаря ему я теперь с радостью прихожу на работу. Вот. И… думаю, что и вам на моих уроках стало интереснее. Я не знаю, права ли я…

– Да! – крикнул с задней парты неугомонный Парамонов. Впрочем, сейчас он не юродствовал.

Девчонки к нему присоединились.

– Да, Ирина Григорьевна!

– Это правда!

Семен наконец поднял глаза. Иринушка теребила свой элегантный голубой платок, укрывавший плечи, и переминалась с ноги на ногу. Боже, как она волновалась! Но, наверно, это было такое волнение, от которого бабочки внизу живота и все такое…

– Спасибо, что и вы поддерживаете, ребята. Для меня это очень важно. Я постараюсь, чтобы вам было интересно. И еще раз спасибо тебе, хороший человек, кто бы ты ни был.

И тут произошло невероятное. Класс начал аплодировать. Кто-то даже заулюлюкал. Семен не верил своим глазам и ушам.

– Офигеть, – сказал Пашка. – Такое бывает?

– Да, – тихо ответил Сеня.

– А я думал, только в кино.

Иринушка позволила классу выразить свои чувства, немало при этом смущаясь и краснея, потом подняла руки.

– Спасибо, ребята. Давайте начнем урок, если вы не против.

– Неее!

– Давайте!

Началась обычная рабочая суета. Иринушка вернулась к своему столу, раскрыла учебник. На этом уроке она уже не сверлила взглядом аудиторию. Она поставила точку.

«Пронесло», – подумал Семен с облегчением…

Нет, с сожалением.

Выслушав рассказ, друзья не проронили ни слова. Лишь Милка, смахнув слезинку, выдавила:

– Ох…

Они сидели в баре на пешеходной Кировке. Опускался вечер, за окном зажигались фонари и гирлянды. Семен восседал в углу дивана, задумчиво поглаживая пустой бокал. Паша смотрел в большое панорамное окно. Васька, опустив локти на стол, теребил губы.

Молчание длилось целую минуту.

– А я ведь помню эту историю, – сказал наконец Павел. – Ирина такую интригу подвесила, мы целую неделю шушукались. А какой дерзкой красоткой стала, когда мы уходили из школы, а! На выпускном рок-н-ролл выплясывала.

Семен с улыбкой кивнул.

– Значит, это всё ты. – Пашка откинулся на спинку дивана и шумно выдохнул. Он был искренне поражен. – Да, ребят, сердце мужчины – тоже океан, полный тайн.

– Точно, – согласился Вася. – Без трусов бегаем, а что в самой глубине души…

– Тебе больше вспомнить нечего! – фыркнула Милка. Вероятно, она не раз пожалела, что устроила выступление на нудистском пляже. Васька со смущением закусил палец.

Обращаясь к Семену, Милка спросила:

– Ты так и не обнаружил себя?

– Нет.

– Почему?

Семен пожал плечами. Ответ был очевиден.

– Вы сами в пятнадцать лет на многое ли были способны?

– Что теперь думаешь делать? – спросил Паша.

– Я слышал, она все еще работает в нашей школе. Сколько ей сейчас… чуть-чуть за пятьдесят, молодая еще, на пенсию рано.

– И?

Семен оглядел друзей с хитрым прищуром.

– Хочу пойти и объясниться. Знаете, мне приятно думать, что я, наверно, действительно чем-то ей помог, но те дурацкие письма были важны и для меня. Я увидел в ней красивую и умную женщину, сумел что-то разглядеть, а мне лет-то было… голимый пубертат. В общем, вы поняли.

Семен поискал глазами официанта.

– Чур, мы с тобой! – заявила Милка. – Сто лет не заходила в школу.

– Это даже не обсуждается. Родео так родео.

– Ох, думы мои тяжкие, – простонал Вася.

* * *

Итак, очередная первая суббота октября. Было пасмурно, недавно прошел дождь. Не очень приветливая погода для романтических встреч спустя годы разлуки.

Школа располагалась в двух шагах от дома родителей Семена. Воспользовавшись случаем, Сеня заглянул к ним, выпил чаю с тортом. Для своего возраста – а им было уже за семьдесят – старики держались неплохо, хотя Семен заметил в нише буфета в гостиной два больших контейнера с лекарствами. Мать отшутилась, а отец прикрылся газетой. Сеня понял, что подробных рассказов о болячках не дождется – Гармаши никогда не кичились толщиной медицинских карт. На прощание мама всучила Семену пакет с пирожками с капустой, которые как раз утром напекла. «Ты бы предупредил заранее, – посетовала она, – я бы побольше приготовила».

С этими пирожками и большим букетом кроваво-алых роз Семен и появился на крыльце школы, где его ожидали друзья.

– А мы уже начали думать, что ты соскочил, – сказал Пашка, взглянув на часы.

– Ага, щас. Я целый год этого ждал.

Ребята, за исключением Павла, выглядели непривычно торжественно. Милка нарядилась в синее обтягивающее платье, поверх которого накинула плащ, Василий облачился в серый деловой костюм, только без галстука. Сеня охнул – таким он видел блогера редко, лишь в видеороликах с банкетов, куда Васю иногда, скрипя сердце, приглашали. Нельзя сказать, что Болотову совсем уж не был к лицу костюм, но лучше бы он его не надевал.

Пашка же остался верен себе: на нем были белая толстовка, джинсы и кожаная куртка.

– Ты звонил насчет Иринушки? – спросила Милка. – Она точно на месте?

– Вроде должна быть.

Сеня смутился. Он не звонил и не интересовался. Отчасти причиной тому была его давняя привычка не задавать лишних вопросов – он даже дорогу не спрашивал у прохожих, если случалось заблудиться, – но на самом деле он просто оставил для себя лазейку: если зайти с улицы без звонка, есть шанс никого не застать. Вряд ли ребята будут настаивать на второй попытке, он с чистой совестью скажет, что сделал все от него зависящее. Просто «лошадь» оказалась более норовистой, чем он ожидал.

– Ладно, айда на штурм, – сказал Паша.

Они вошли в здание. Это был трехэтажный кирпичный особняк шестидесятых годов в форме буквы «П», недавно претерпевший капитальный ремонт. Снаружи школа выглядела бледновато, а внутри все было шик-блеск: отличный паркет, отделка, жалюзи на окнах, кое-где натяжные потолки.

Паша присвистнул.

– Кто сейчас директор? – поинтересовался он. – Кто-нибудь из бывших преподов?

– В любом случае пробивной малый, – сказал Вася. – Или малая.

В здании было тихо. Шли уроки. На подходе к лестнице ребят остановил охранник, пухлый мужичок в коричневой форменной одежде. «В школах вообще другие бывают? – подумал Сеня. – Помоложе, например, и покрепче». Впрочем, мысль эта посетила его мимоходом. На самом деле его волновало другое: какая она сейчас, его Иринушка, и вспомнит ли их странный роман в письмах?

– Куды? – спросил мужичок.

– Туды! – в тон ему ответил Паша, указывая большим пальцем наверх. – Мы учились здесь, идем в кабинет географии, у нас важная встреча. Видите, даже цветы несем.

– С кем встреча?

– Как думаете, – спросила Милка, обворожительно улыбаясь, – с кем можно встречаться в кабинете географии?

Мужичок почесал щеку.

– Я полагаю, с учителем географии.

– Точно!

Вася отвлекся. Его взгляд блуждал по стене коридора, на которой в два ряда висели портреты отличников. Когда-то и он мечтал здесь висеть, но не сложилось. Троечник он и есть троечник, и это даже не школьный титул, это карма. Он и по сей день жил как троечник – ни вверх, ни вниз.

– Так что, мы пройдем? – поторопил охранника Пашка.

– Да мне не жалко, – ответил тот, – но там нет никого.

– Разве? – Пашка подошел к той же стене, где висели портреты, ткнул пальцем в большой щит с расписанием уроков. – Вот же, суббота, четырнадцать ноль-ноль.

Мужик махнул рукой.

– Устарело. Вам кого конкретно надо-то? Может, я подскажу.

Тут подал голос Семен, держащий в руках нелепый розовый букет и еще более нелепый пакет с пирожками, источавший невероятные запахи.

– Нам бы Афанасьеву Ирину Григорьевну. Она еще работает здесь? Вы вообще ее знаете? Может, у нее сейчас другая фамилия.

Мужичок отреагировал странно: он снова почесал щеку, зачем-то посмотрел на расписание, вздохнул.

– Знать-то знаю… точнее, знал.

– В смысле? – не поняли ребята.

Охранник вернулся к своему столу, на котором стояли кружка с парящим кофе и приготовленная к заварке китайская лапша. Кажется, мужичок потерял к посетителям интерес.

– Что не так? – взволнованно спросил Сеня.

– Померла она, ребятки. От ковида, чтоб ему. Месяц назад, в конце августа. Прощались тут во дворе, вся школа провожала. Хорошая была женщина.

Семен безвольно опустил руки. Розы уткнулись в пол, печальные и уже никому не нужные.

Первой к нему подошла Милка. Положила руку на плечо, потом склонила и голову.

– Сенечка, мне очень жаль.

Паша подошел с другой стороны, забрал у Семена пакет с пирожками, похлопал по спине, но ничего не сказал.

Вася же просто раскрыл рот.

Охранник смотрел на них с неподдельным сочувствием.

– Любили ее, ребят?

– Один из нас точно, – ответил Паша. – Где ее похоронили, не знаете?

– Знаю, я был на кладбище. На Преображенском она, по шоссе на Кременкуль. Сейчас нарисую.

Мужичок открыл ящик стола, вынул лист бумаги и ручку. К нему подошел Вася. Охранник принялся рисовать и объяснять.

Семен стоял с поникшим букетом роз, глядя на лестницу. Лицо не выражало ничего, было абсолютно каменным. Его «лошадь» оказалась не просто слишком норовистой, она с насмешливым ржанием ускакала в чистое поле, размахивая хвостом.

– Ладно, пойдем, – тихо сказал ему Паша, когда листок с нарисованной схемой был у Васьки на руках. – Пойдем на воздух, старик.

Сеня позволил себя увести.

Они долго стояли на крыльце. Прозвенел звонок с урока, из школы высыпала детвора. Семен молча смотрел куда-то вдаль. Никто его не тревожил, хотя каждому хотелось что-то сделать, как-то проявить участие.

– Выпить бы сейчас, – наконец произнес Сеня. – Только не в кабаке. У меня тут пирожки… с капустой… мама напекла.

Мила крепко обняла его и долго не отпускала. Паша нервно закурил. Васька отвернулся и зашмыгал носом.

– На могилку к ней, наверно, съездим в понедельник, – предложила Милка. – А сейчас поехали ко мне. Я, правда, работаю завтра с девяти, но ключи вам оставлю, если что.

Друзья побрели к Пашкиному «шеви», припаркованному за воротами.