6. Пляж

Семен всегда знал, что Людмила Ставицкая, урожденная Зыкина, оставившая себе фамилию мужа, не робкого десятка. Знали это и остальные. Не так чтобы она была женщиной совсем уж легкого поведения, но и монашкой ее не назовешь. Чего стоят только приключения в ночных клубах, да и многие другие, о которых она рассказывала только ему, своему лучшему другу Сеньке. И приводы в милицию были, и «ухаживания» бандитов с выкручиванием рук, и звонки в три часа утра черт знает откуда (ох как бесилась его жена!) Такая вот стихийная натура. О ней еще классная руководительница в школе говорила: «Толковая, умная, спору нет, отзывчивая и добрая… но без царя в башке. Если не остановится, закончит плохо». Было это на выпускном вечере в ресторане, где Милка предсказуемо перебрала шампанского и повздорила с официантом – всадила ему вилку в зад за то, что тот обозвал ее плоскодонкой с претензиями.

Все это Сеня знал, понимал и принимал, как и подобает лучшему другу. Но то, что Милка отчебучила на нудистском пляже Шершней в то сентябрьское утро, повергло его в смятение. О Васе с Пашей и говорить было нечего, они просто офонарели.

До места добрались быстро. Дорога, петлявшая в березовой роще вдоль берега, была ровная, тропы хоженые. Когда вышли на небольшой песчаный пятачок, скрытый от посторонних глаз густой лесной полосой, Милка сразу сбросила туфли и помчалась к воде мочить ноги.

– Да, субботник бы тут не помешал, – сказал Паша, оглядев пляж. – Или нудисты сюда давно не заглядывали, или они тут все-таки жрали шашлыки.

Песок был усеян окурками и бумажками, а подле деревьев, как шлакоотвалы на угольных разрезах, высились горы пластиковых и стеклянных бутылок.

– Пацаны, а водичка-то тепленькая! – крикнула Милка, разбрасывая ногами брызги.

– Дык бабье лето еще, – заметил Вася, – двадцать пять градусов уже вторую неделю.

– Айда купаться, мальчики!

– Лично я мало выпил для этого, – сказал Паша, закуривая. – К тому же, Мил, не забывай, что пляж нудистский, тут свои правила.

– Так я о чем!

Милка вышла на песок, стала раздеваться. Паша и Сеня тревожно переглянулись.

– О чем это она? – уточнил Василий.

Ответа не требовалось. Милка сбросила с плеч курточку, стянула через голову блузку, продемонстрировав бюстгальтер, светло-розовый, как воздушный шарик. Когда она коснулась пуговицы и молнии на джинсах, парни всерьез начали беспокоиться.

– Ставицкая, тормози! – воскликнул Паша. – Придатки застудишь, или что там у вас…

– Всё-то ты знаешь, умник.

Она спустила джинсы к щиколоткам, смешно виляя задом, а затем вышагнула из них, оставшись в нижнем белье. Демонстративно оттянула пальцами резинку довольно узких трусиков, которые были почему-то черными.

– Это явно не купальник, – поперхнулся Вася.

– Глубоко копаешь, – согласился Паша, став мрачнее тучи.

Милка продолжала играть с трусами – точнее, играть на нервах друзей, заставляя их задаваться вопросом, насколько далеко она готова зайти. Без царя в голове, вспомнил Сеня.

Наконец ей надоело их дразнить. Она повернулась спиной и быстро сняла с себя остатки одежды.

У Паши сигарета выпала изо рта, едва не опалив пузо под рубашкой.

Семен воздел глаза к небу.

Вася почесал щетину на лице и продекламировал:

– Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…

Милка тем временем раскинула руки, потянулась и стала медленно входить в воду. Если бы она шла навстречу восходу солнца, получилась бы весьма эффектная картина, но над озером по-прежнему висело стальное небо, а на противоположном берегу белели унылые коробки жилых кварталов. Так себе пейзаж.

Когда Милкина попа скрылась в воде, парни обрели дар осмысленной речи.

– Сколько она выпила? – спросил Семен.

– Два коктейля, – ответил Паша. – Для стриптиза маловато.

– Не скажи, – заметил Василий, – помню, как-то с голодухи я полстакана всего замахнул и через пять минут уже на столе танцевал.

– С тобой-то все ясно, но вот она…

Парни думали примерно об одном и том же. Сколько лет они вместе? Двадцать пять? Почти тридцать, если считать школьные годы. Бывало всякое: и в деревенской бане вместе парились, обмотанные простынями (Сенькина теща, когда была крепче здоровьем, часто привечала их у себя), и спали вповалку друг на друге после очередного загула, и по малой нужде не отходили далеко, орошая ближайшие стены и деревья. Милка была для них как сестра, ей-богу, настолько своя, что порой они забывали о естественных гендерных ограничениях и даже игнорировали их. Но чтобы – так? Голышом?!

Кажется, рухнул последний барьер между ними. Точнее, предпоследний. Дальше только…

Сеня тряхнул головой, сбрасывая морок.

Мила бултыхалась в воде, загребая ее пригоршнями, накатывая волнами на грудь. В какой-то момент повернулась лицом к ребятам. Сеня сразу подумал, что Милка правильно поступила на выпускном, всадив вилку в зад официанту: никакая она не плоская.

– Да, ничего, – будто услышав его мысли, хмуро произнес Паша. – Под одеждой и не разглядишь.

Улучив момент, когда Вася отошел в сторону в поисках очередного камешка (на самом деле он хотел скрыть свое смущение), Павел спросил:

– Колись, физрук: ты с ней спал?

Сеня наградил товарища тяжелым взглядом. В ответ, впрочем, получил такой же.

– С дуба рухнул?

– Ну а что, женщина все-таки. – Паша отвел глаза, уставился исподлобья на голую Милку, которая, кажется, собиралась выходить на берег. Вода уже облизывала ее живот на уровне пупка.

– Успокойся, брат, не спал. Я мог бы задать тебе аналогичный вопрос, но не стану.

– Ты знаешь ответ.

Милка ступила на песок. Собственная нагота, казалось, ее нисколько не смущала… чего нельзя было сказать о парнях. Пока она плескалась в озере, они не маскировались, рассматривали подругу во всей ее красе, но сейчас, когда она находилась в шаговой близости, ребята не знали, куда отвернуться. Вечное мужское проклятие: хочется смотреть, пожирать глазами детали, но, боже, неудобно-то как!

– Ну что, кибальчиши, как я вам в свои сорок плюс?

Она положила одну руку на бедро и по-модельному выгнула спину. Грудь ее соблазнительно качнулась.

– Супер, – сказал Паша. – И как тебя Филя осмелился сюда привести? Я бы на его месте…

Мила перестала улыбаться. Сеня ткнул Пашу в бок.

– Филипп был человеком широких взглядов, – произнесла Ставицкая, прибирая распустившиеся волосы. – Все спланировал, даже полотенце прихватил. Наверно, это было глупо, но это такая глупость, знаете… как засушенный цветок в книге.

Она нагнулась за вещами, застыв на мгновение в позе, которая повергает в смятение любого мужчину, даже счастливо женатого.

– Только вы не поняли главного, мальчики. Я не смогла. Оценила оригинальность, но раздеваться не стала. Постояла в сторонке, покурила, поглазела на других, и мы ушли.

Пашу осенило.

– Так ты поэтому нас сюда привела?

– Да. Давно хотела это сделать, как бы в память о нем совершить этот подвиг. Но все не решалась. Вы же всегда считали меня легкомысленной, а я вот, видите… Спасибо, что поддержали.

– Одевайся уже, – сказал Сеня. – Простудишься, действительно.

– Нормально всё. По дороге где-нибудь горячего чая возьмем.

Милка быстро оделась, закинула на плечо сумочку, оглядела ребят спокойно и буднично, будто ничего экстраординарного не произошло. Все молчали. Вася высматривал что-то в песке, Паша пытался прикурить от чахлой зажигалки новую сигарету. А Семен думал.

Ему помыслилось, что именно в этот момент между ними всеми промелькнуло что-то особенное. Раньше казалось, что их дружба уже не может стать крепче, потому что крепче было некуда. Но неожиданное обнажение Людмилы и ее упоение телесной свободой, стократно усиленное присутствием друзей, внесло в отношения четверки нечто новое.

– Как ты, Мил? – нарушил он общее молчание. – Полегче?

– Да, освежилась. Вы-то чего притихли, орлы? Смутила вас?

– Не без этого, – молвил Паша. – Теперь, глядя на тебя, я неизменно буду представлять твой пирожок. Этот образ со мной навечно.

– Переживешь, – хмыкнула Мила. – Я же знаю, какой у тебя член, и с ума не схожу.

– Что?! Когда ты его видела?!

– Меньше пить надо! Вспоминай сам.

– Так, ребят, давайте закончим эти диалоги о прекрасном, – вмешался Сеня.

– Нет, почему! – возразил Василий. – Дело ведь не в том, что мы увидели Милку голой. Как ты там говорил про лошадь, Паш? Забраться на нее снова? Наверняка у каждого найдется такая брыкливая скотина, а?

– Я свою оседлала. Решайте, кто будет следующим. Только меня не повторяйте, давайте как-нибудь по-другому.

Парни переглянулись. В воздухе запахло авантюрой. Паша выбросил сигарету, не докурив.

– Может, обсудим это за чашкой чая? – предложил он. – Оформим идею, так сказать. Да и жрать охота.

Никто не возражал.

Через минуту компания уже направлялась по лесной тропе назад к плотине.

7. Яблони

Так и порешили: друзья будут по очереди пытаться оседлать своих строптивых скакунов. Разумеется, «при поддержке трибун». Дата – первая суббота октября – выпала случайно. Поначалу хотели разобраться со всем табуном сразу после перфоманса Милки, но Семен сослался на загруженность в университете, Вася намекнул на грядущие важные заказы от генералов идеологического фронта, а неприкаянный Паша просто отмахнулся: мол, я как-нибудь потом, когда вспомню что-то душераздирающее.

Год прошел в обычной суете. Милка завела очередного ухажера, но на этот раз ребятам его не представила, что вызвало у тех некоторые подозрения: неужели нащупала что-то стоящее и боится сглазить, как в случае с Филиппом Ставицким? Паша пытался разузнать, но Людмила лишь томно закатывала глазки и быстро меняла тему разговора.

Семен продолжал разбивать сердца студенток, а родную жену Лизу «подталкивать» к мыслям о разводе. Его стойкость и невозмутимость периодически доводили жаждущую страстей супругу до белого каления, она не единожды грозилась подать заявление и забрать детей (даром что пацаны-шестиклассники уже вышли из возраста, когда их можно уложить в чемодан), но, если разобраться, именно благодаря выдержке Семена их брак и существовал уже пятнадцать лет. Друзья считали, что он просуществует еще столько же, потому что Сеня и для них был неким стержнем, удерживающим компанию от центробежных сил. Вообще, Семену втайне завидовали: жена у него в целом нормальная, как у всех, и жизнь их обывательская текла своим чередом со всеми ее взлетами и падениями, скандалами и идиллиями, субботними походами в супермаркет и утренним кофе. Все остальные члены «великолепной четверки» этих радостей были лишены.

Что касается Павла и Василия, то они весь минувший год вели практически богемный образ жизни: блогер Болотов выбил себе еще пару авторских колонок в провластных изданиях, что позволило ему расширить рацион спиртосодержащих продуктов, а офисная крыса Феклистов в свободное от работы и соцсетей время тусовался в городе, смотрел кино, читал детективы в мягких обложках, находил девушек для веселых встреч (Лены с ее чертовым мопсом тогда еще не было на горизонте) и часто не мог вспомнить, как вообще прошел день.

Иногда все четверо встречались в каком-нибудь баре в центре, делились новостями и в целом пребывали в благодушном настроении, но каждый приходил к выводу, что замечание Василия, прозвучавшее во время прогулки на Шершни – «жизнь проходит, вот в чем беда», – было резонным.

Однажды в конце сентября в телефонном разговоре с Семеном Пашка вспомнил:

– Слушай, ровно год назад Милка показала нам голую задницу.

– Да, было дело. И что?

– Помнится, мы в тот день договорились, что каждый из нас пройдет похожее личное чистилище.

– И это помню. Ты к чему ведешь?

– К тому, что не покуражиться ли нам, как в прошлом году?

Сеня согласился, что мысль, в общем, дельная. Но кто следующим выйдет на подиум?

– Давай Ваську вытолкнем, – сказал Паша. – Если разобраться, то он первым об этом заикнулся, ему и флаг в руки. Ты сам-то как смотришь?

– Рационально.

– В смысле?

– В том смысле, что мы давно не проводили время по-человечески, для души, а это нехорошо. Протирать штаны в кабаках большого ума не надо.

– То есть ты «за»?

– Согласие есть продукт непротивления сторон.

– Блин, Сэм, ты у Васьки нахватался? Можешь нормально говорить, не как со студентами?

– Это не так весело.

Через неделю, первого октября, Василий Болотов вечером после работы был взят за грудки и прижат к стенке. Фигурально, конечно. Друзья встретились на скамейке на главной аллее в парке Гагарина. Для кворума не хватало лишь Милки, она поздно заканчивала смену в салоне.

– Есть у меня одна идея, – многозначительно произнес Болотов. Глаза его блестели, но вряд ли от азарта – накануне Вася бурно отмечал десятитысячного подписчика и до сих пор поправлял здоровье.

– Рассказывай, – велел Паша.

Болотов со вздохом посмотрел вверх, на макушки сосен.

– Вы помните, на чем мы в школе сошлись. На музыке. Но я еще задолго до встречи с вами, оглоедами, мечтал петь на сцене. Это была самая заветная мечта детства, такие фантазии порой накрывали – не чета вашим «залезть в трусы». Казалось мне, что стою я с гитарой в каком-нибудь большом концертном зале у микрофона и пою: «И вновь продолжается бой!..»

– И сердцу тревожно в груди, – усмехнулся Семен. – Стесняюсь спросить, ты петь-то умеешь?

Вася слегка смутился, взгляд его потускнел. Друзья умели опустить на землю, причем делали это грубо, буквально лицом вниз.

– Ты разве не слышал, как я пою?

– Отчего ж, слышал. Где-то у меня даже на телефоне запись осталась. «Когда яблони цветут, всем девчонкам нравится». Это было феерично.

Вася проскрежетал зубами, но на колкость не ответил. Паша взглядом попросил Сеню помолчать.

– Короче, терзал я гитару пару лет, а потом уже с вами тусоваться начал и все забросил. Коллекционировать чужую музыку было интереснее, чем делать свою.

– А почему мы не знали? – спросил Паша.

– А потому же, почему Милка не рассказала нам о пляже. Мы же оборжем всех и вся, если это не касается нас самих, заставим краснеть и оправдываться, в нас же скоро почти не останется ничего человеческого, мы же…

– Хорош, Спиноза! – скомандовал Семен тоном физрука. – Что в итоге-то?

Вася с сожалением потеребил куртку, под которой вырисовывались контуры фляги. Давно бы сделал глоток, но перед друзьями было неудобно.

– За полгода до армии я решил вспомнить гитару. Бывалые пацаны рассказывали, что служиться будет легче, если умеешь играть, бить будут через раз. А тут очень кстати подвернулся конкурс авторской песни в ДК «Станкомаш» в Ленинском, все эти бардовские дела. Прошел отбор со своей балалайкой, а вечером, когда набился полный зал, я так обдристался, что… – Вася огляделся, будто искал подходящее сравнение. – В общем, хорошо так обделался. Первый куплет еще как-то вытянул, а на втором бросил играть и убежал за кулисы.

– Почему? – тихо спросил Семен. Желание троллить у него пропало. Он живо представил себе эту картину: тщедушный Вася с гитарой, триста человек в зале, строгое жюри в бардовских свитерах до ушей, все смотрят… а пацан застыл, как рыба в морозильнике. Васька в те годы не владел навыками публичных выступлений даже на нынешнем своем уровне, на уроках-то отвечал еле-еле, а тут целый концерт.

– Не знаю, что случилось, – пожал плечами Василий. – Зачем вообще поперся, кто бы мне сказал. Наверно, хотел сделать что-то эдакое… ну, чего никогда не делал. Я же в школе не блистал, девушки меня не любили, как того Паниковского, который целый год не был в бане, только Милка жалела, убогого… вот и захотел. Башлачев тогда был на слуху, «Аквариум». Вы-то другую музыку слушали, а мне это было близко. Не получилось. Песни писать бросил, а на гитару смотреть не могу. Лежит на шкафу, пылью покрывается. Отец предлагал продать, но мне все-таки жалко.

– М-да, – протянул Паша, – вечная дилемма русского интеллигента.

В тот же вечер было решено: Василий Болотов, известный и даже временами популярный в Челябинске блогер, должен выйти на сцену и что-нибудь изобразить. Пусть это будет даже чужая песня, без разницы (лучше бы свою спеть, заметил Паша, но Васька наотрез отказался, сославшись на срок давности). Насчет сцены тоже договорились быстро. Арт-директор клуба «OZZ» Гена Левашов был некоторым образом обязан Павлу – тот когда-то обеспечил ему железобетонное алиби перед женой, – и теперь пришло время ответить добром на добро.

– Только два номера в начале субботней программы, не больше, – поставил условия Гена. – Фонограммы-то у него есть? Портфолио какое-нибудь?

Ничего этого у Васи, разумеется, не было, поскольку решение принималось спонтанно. Паша и Сеня благоразумно сочли, что ничего и не надо – чем меньше людей будут знать о предстоящем выступлении «правдоруба» Болотова, тем лучше, а те, кто успеет снять его «цыганочку» на видео и выложить в Интернет, окажут ему услугу, навсегда отбив охоту экспериментировать. Для Васи сейчас главное перебороть страх и просто выступить, а дальше куда кривая вынесет.

В день концерта рядом с «солистом больших и малых театров» дежурил Паша, а Сеня с Милкой пристроились за столиком у края сцены. Оттуда они могли видеть, что происходит за кулисами.

– Вася какой-то деревянный, – заметила Милка. – Вы его на колеса посадили, что ль?

– Веришь ли, – ответил Сеня, – он даже не пил сегодня.

– Да ладно!

– Ага! Только попросил у Пашки сигарету, но после второй затяжки чуть не блеванул. Он же бросил.

– Во дает!

Народу в клубе собралось много, почти под завязку, как обычно бывает по субботам. Народ ждал выхода какой-то кавер-группы, исполнявшей англоязычную рок-классику. Впрочем, кто бы здесь ни выступал, разгоряченная публика всегда принимала их тепло, и в этом состоял шанс Василия – проскочить на шару.

– Ты как? – спросил Паша, поправляя у него на плече ремень электрогитары. Вася был краток:

– Ссу.

– А ты не ссы. Вспомни, как выносишь нам мозги своими лекциями.

– Это другое.

– Ничего подобного. Форматы разные, принцип тот же – больше пурги и драйва. Ты звук-то пробовал?

– Да. Вроде все работает.

Паша еще раз внимательно оглядел друга с ног до головы. Прикид был что надо: рваные синие джинсы, белая рубашка навыпуск с расстегнутым воротом и золотая цепь на шее толщиной с палец («на дубе том», пошутил Паша и тут же получил кулаком в бок). Прическа не требовала корректив, традиционное Васькино гнездо глухаря подходило сейчас как нельзя кстати. Словом, все было готово… кроме самого Васи.

– Может, ну его к херам? – предложил он. В глазах светилась мольба, видимая даже в полумраке кулис.

– Прекрати. Милка сделала – и ты сделаешь.

– На нее пялились трое близких друзей, а тут целая дивизия.

– Но ты и не голый, дубень!

– Да я бы лучше с голым задом вышел вместо пения!

– Кстати, а если совместить? Завтра же будешь во всех таблоидах!

– Да иди ты!

Пашкин финт удался – Вася рассмеялся, чуток расслабился.

Его объявили как договаривались: «Известный журналист и блогер-тысячник Василий Болотов! Встречайте!» Никаких предисловий и объяснений – что, зачем и почему, – сразу бросили в воду, как грудного ребенка. Плыви, Василек!

И он поплыл. Буквально. Нажал ногой педаль эффекта «дисторшн», дернул струны, оглушив зал ревом, и заговорил:

– Привет, ребята! Кхм… кхе… блин, простите… Многие из вас меня знают как человека пишущего… эмм… но едва ли как человека поющего. Я и сам себя таким не знаю (зрители похлопали, оценив самоиронию). Я много времени у вас не отниму, не переживайте. Думаю, что мне это выступление нужно больше, чем вам. Знаете, когда силы зла властвуют безраздельно…