ТЕРРАСА

Ствол сухой-пресухой и уже трухлявый. Схватишь его — и труха сыплется на снег. Этой груше без малого сорок лет, и нынешнюю зиму она, похоже, не переживёт. Ася прислоняет лопату к стволу и ощупывает ветки. Одна из них легко обламывается и остаётся в ладони. Значит, весной надо вырубать, но это уж пусть делает сын, ему, в конце концов, здесь жить. Ася снова берёт лопату и продолжает чистить дорожку, разбрасывая снег налево и направо. Зима снежная, какие в последние годы бывают редко. Сегодня двадцать третье февраля, с утра Ася поздравила сына с его профессиональным праздником. Она и сама всегда любила этот день — не за военщину, а за то, что в это время уже обычно ощущается весна. Но только не в нынешнем году. Никакой весны и на горизонте не видно. По-хорошему надо бы почистить крышу, а то проломится того и гляди. Сын даже обещал, но как-то вскользь. У него главная отговорка: в выходные. Наступают выходные, и появляются другие отговорки. С военным человеком спорить не станешь. Он вообще не слишком любит приезжать «в деревню». Хотя город вон, через дорогу, поднимается из-за заснеженной крыши. Пёс выходит из своей будки, зевает и мотает головой, тряся цепью.

— Каюр, ты чего? Есть захотел? Только ведь кормила — часа не прошло.

Голос у Аси как был, так и остался даже не девичьим, а девчоночьим: тонкий, немного напевный, как и сорок, и пятьдесят лет назад. В ответ старина Каюр заливается настоящим деревенским лаем, но не злым, а, скорее, озорным, и вскоре ему отвечают другие местные собаки, которых тут тьма, хоть формально это давно уже никакая не деревня, это — Москва. Сам Каюр отчасти похож на волка или на северных гончих: шерсть густая, светло-серая с чёрными вкраплениями. Морда острая, и пристальный пронзающий взгляд. Видимо, поэтому Володя так и назвал пса. Ася медленно продвигается к калитке, от которой сама же протоптала узкую и глубокую тропинку, и вдруг сознаёт, что ровно сорок лет назад в эти же дни делала то же самое. С Володей они поженились в середине января.

Он — машинист метро, она — работница совхоза во втором поколении. Ничем не примечательная советская семья. Он сам не хотел откладывать до лета и даже до весны. Отмечали в поселковом ресторане, затем на машинах ехали сюда — через заснеженные поля и дачи. Володя сначала хотел везти жену на своём мотоцикле, но отговорили. Молодожёнам выделили комнату за печкой — тогда здесь ещё не было газа. В остальных в ту ночь расположились свёкор со свекрухой и какие-то гости. Ну а наутро — снег, и на следующий день снег, и через день... Ася помогала разгребать дорожку то свёкру, то свекрухе, потом всё больше сама, иногда накинув пальто прямо на халат и наскоро сунув ноги в валенки. Володя уезжал на смену или засветло, или, наоборот, после обеда, но тогда уж возвращался совсем ночью, на развозке.

Москва была отсюда чуть дальше, чем от Косино, где находилось совхозное правление и где они раньше жили с матерью и отчимом. Но потом родителям дали квартиру — вот тут, за капустным полем и линией электропередачи. В этой квартире Ася живёт до сих пор. Это уже Люберцы, райцентр, и отчим ушёл сюда на повышение. Мать, конечно, хотела, чтобы они когда-нибудь оказались в Москве, но, в общем, и тут было неплохо. Тем более что вскоре Москва сама пришла прямо под окна, прихватив и Косино, и почти все совхозные поля вместе с линиями электропередачи, и несколько окрестных деревень вместе с Кожухово. Родительский дом остался на самой её границе, но ещё в Подмосковье, а вот Ася с Володей стали москвичами, хоть и с туалетом в огороде.

Ася наконец догребает до калитки и оборачивается, чтобы взглянуть на проделанную работу. Расчищенная дорожка тянется до самой террасы. До скамейки, опирающейся на два пня, Ася чистить не стала. Там большие снежные шапки, хотя в прежние времена на этой неказистой самодельной скамейке сидели и летом, и зимой. Вдоль дорожки — ровные высокие сугробы. Где-то была фотография — старая, чёрно-белая: годовалый Коля, только-только научившийся ходить, бьёт лопатой по такому же высокому сугробу. Снимал не то Володя, не то свёкор. Почти все значимые события в жизни Аси происходили зимой: она родилась в начале зимы, в декабре, вышла замуж зимой, сына родила тоже зимой, правда, уже почти на излёте, в начале февраля, развелась зимой, тоже в феврале, на следующий год будет уже двадцать лет, и вот теперь всё тоже произошло зимой. Две недели назад Володю забрала «скорая». Ковид, тяжёлая форма. Хоть и привитый, и снова привитый... В общем, врачи ничего хорошего не обещают. Так что теперь Ася ходит сюда через день кормить Каюра, разбирать вещи и чистить снег. Больше некому. Володя много лет живёт один, ну а теперь дом, слава тебе господи, достанется Коле. Пусть что хочет с ним, то и делает: или живёт, или продаёт... А то мыкается на съёмной квартире, с женой тоже в разводе, сыновья растут без него...

Ася вытирает пот со лба и смотрит на дом: одноэтажный, с большой деревянной террасой, словно «обнимающей» угол и целый торец. Раньше терраска была маленькая, почти чулан. Володя со свёкром расширяли её уже при Асе: ломали старую, заливали фундамент, клали лаги, затем пол. Как он пах свежей древесиной! Лучше может пахнуть только свежескошенная трава. Вообще, запахи тут ещё не так давно были почти сплошь деревенские: с полей тянуло навозом, соседи одно время держали коз и свиней, по выходным все топили бани. Пахло то прелой листвой, то мокрой землёй, то спелой малиной, то нагретой древесиной. Коснёшься — и тут же отдёргиваешь руку... Пожалуй, выделялся только запах бензина, исходивший от автобуса, который разворачивался вот тут, на площадке перед магазином, почти сразу за калиткой. Сюда ходили «луноходы» с округлыми боками и фарами, напоминающими заплаканные человеческие глаза. Как и во всей стране, «луноходы» были жёлтыми, оранжевыми или красными. Просыпаясь и засыпая, Ася слышала этот звук, который ни с чем нельзя было спутать: блюм-блюм-блюм-блюм... Внутри было тепло, особенно на сиденье у окна, сразу за водительской кабиной. Ранними тёмными зимними утрами Ася забиралась по крутым ступенькам, успевала занимать любимое место и ехала в свои теплицы. Выходила на повороте, недалеко от совхозного правления, а потом ещё довольно долго шла мимо длинной девятиэтажки с универсамом на первом этаже, мимо Дома культуры, мимо того самого поселкового ресторана, в котором гуляли на свадьбу, мимо трикотажной фабрики и там, переулками, наконец выходила к теплицам, в которых всегда было лето. Можно было и не садиться на автобус, а идти от дома пешком напрямую. Тропинка вела через поля вдоль речки, но зимой тропинку часто заносило, да и ветер бывал такой, что едва не сбивал с ног. При этом воспоминании Асю пробирает волна холода. Вздрогнув, она решает, что пора запирать калитку и уходить, но всё же забегает в дом выпить чаю перед дорогой. Когда-то здесь была большая русская печь, и дрова хранили в отдельном сарае, а небольшую охапку держали на той самой маленькой терраске. Но потом, когда деревня стала Москвой, сюда провели газ, а затем и водопровод с канализацией. На кухне Ася включает электрочайник и вспоминает, что оставила на террасе фикус, который хотела забрать к себе. Володя давно его предлагал — цветов ему хватало и в саду. Горшок с фикусом лежит в пакете, готовый к небольшому зимнему путешествию. Зайдя за ним на террасу, Ася слышит, как истошно лает Каюр.

«Что ему опять-то? Побольше, что ли, положить? Так ведь замёрзнет всё...»

Раздаётся звонок в дверь. На пороге дама в полушубке и высоких сапогах.

— Здравствуйте! — улыбается она.

— Здравствуйте! — Ася застывает в прихожей с пакетом в руке.

Каюр продолжает лаять.

— Асэль Маратовна? — продолжает улыбаться дама.

— Я. Вам кого?..

— Я Соня.

— Соня?.. — Ася на мгновение уходит в себя и при этом смотрит на знакомый разрез глаз. — Ой, Соня... Я вас не узнала. Проходите, я как раз чай поставила...

— Очень кстати... — Соня как-то картинно вздрагивает и проходит в дом. — Я хоть и на машине, но что-то подмёрзла.

— А я, наоборот, вспотела, пока снег разгребала...

— Не сразу меня узнали?

— Да вроде вспомнила... Но я и сама-то с Володей уже двадцать лет как в разводе... Я к вам сюда на какой-то праздник приезжала. — Соня проходит на кухню, вешает полушубок на спинку стула и садится за стол.

— Уж не на Новый год ли? Помню, тогда тоже зима была...

Ася каким-то чудом находит в шкафу остатки печенья, которое сама принесла на днях, наливает чай в пиалы. Те самые, которые она покупала сама ещё, кажется, до рождения Коли. Как они уцелели за столько лет? Где бы она ни жила, дома у неё всегда были пиалы — пожалуй, единственное, что её связывало с малой родиной. Кроме раскосых глаз, разумеется.

— Я вас нашла по навигатору, — прихлёбывает чай Соня. — Тут всё так изменилось, что без навигатора я бы до утра тут колесила.

— Улица как была, так и осталось. Ну, разве что тротуар по одной стороне проложили... А так даже магазин сохранился, только он сейчас, по-моему, закрыт. Все ходят «в город», в супермаркет.

— Так вот, все поля же застроили! Тут же поля кругом были!

— Ну, это да. — Ася тоже прихлёбывает.

— Я сюда не ездила, наверное, с тех пор, для меня это другой конец света...

— А я тут почти всю жизнь прожила...

— Асэль Маратовна... — Соня ставит пиалу на стол. — Я от отца, из больницы. Врачи не дают никакой надежды...

— Ой, — вздыхает Ася, чувствуя, будто сверху надвигается что-то чёрное-пречёрное.

Каюр вдруг снова заливается лаем.

— Вы не знаете... — Соня складывает руки у подбородка. — Отец завещание писал?

— Понятия не имею, — бросает в ответ Асель и, кажется, сразу понимает.

В оконное стекло вдруг начинает биться муха и жужжать, жужжать, жужжать. Откуда она взялась здесь под конец зимы?.. Соня старше Коли на четыре года. Значит, ей сорок три или сорок два. По нынешним временам это ещё длинный хвост молодости, и, несмотря на пару морщин над переносицей, к ней наверняка по-прежнему обращаются «девушка». Это Володина внебрачная дочь, про которую он говорил «моя старшая». С её матерью, то есть предыдущей пассией своего мужа, Ася никогда знакома не была. И от самого Володи, и от свёкра со свекрухой слышала про неё что-то вроде «гулящая баба», «окрутила и сбежала», да ещё и, кажется, нашла себе какого-то богатого. Ну а эта Соня появлялась раза два или три. Да, как раз был Новый год, и в деревне только провели газ, так что печь, от которой к тому времени осталась дай бог треть, если и топили, то в основном по привычке, потому что нельзя было вот так просто взять и погасить очаг, который поддерживал жизнь десятилетиями. И тогда они, кажется, осознанно познакомились с Колей, но не проявили друг к другу почти никакого интереса и уж больше не проявляли никогда. «Старшая» всегда была будто на другой планете, на параллельной орбите, которая обходила стороной этот дом и эту деревню.

После возникшей паузы Соня идёт напролом:

— Я бы хотела претендовать, по крайней мере, на половину этого дома. Это, можно сказать, родовое гнездо, и моё тоже.

— В котором вы не были... сколько лет? — Ася берёт в руки пиалу и сжимает так, что чуть не обжигается.

— А какое это имеет значение?

— А такое, что мой сын как прямой наследник имеет больше прав на этот дом.

— Кто вам сказал? — усмехается Соня. — Если я выросла не в вашей семье, это не значит, что у меня нет прав.

— Каких прав?

Пиала выскальзывает у Аси из рук и чуть не опрокидывается. Горячие капли чая обжигают пальцы.

— Таких же, как у вашего сына. Отец фигурирует как мой отец в моём свидетельстве о рождении. Поэтому я такой же прямой наследник, как и Коля. Я уверена, что мы с ним придём к справедливому соглашению.

Она говорит так, будто цитирует какой-то учебник юриспруденции. Скорее всего, ей объяснили, как действовать и с чего начинать атаку. Ася чувствует себя заранее побеждённой.

— А вы своего отца когда последний раз видели?

— Два часа назад, в больнице.

— А в сознании?

— Какое это имеет значение? — Она берёт в руки пустую пиалу и начинает вертеть. — Мы с ним поддерживали связь. Сюда я не приезжала, а он у нас... бывал. Так что вы не думайте, что я совсем забыла про то, что у меня есть отец!

Ася встаёт из-за стола:

— В общем, я поняла. Надеюсь, что смерти моего мужа вы не дождетесь. А сейчас будьте добры на выход!

— Вашего бывшего мужа, прошу заметить!..

— Бывшего, бывшего. Всего хорошего!