ГЕНЯ

Коля садится в машину и едет на объект. Буднично, обыкновенно, без всякого кипиша и нажима. Словосочетание «ехать на объект» настолько же неотрывно от его жизни, как «зайти в магазин» или «залить бак»: машина — едва ли не главный его рабочий инструмент. Свернув с МКАДа, он вылетает на Новую Ригу — нынешний подмосковный рай, в своё время потеснивший узкую, перенаселённую и перегруженную Рублёвку. Впрочем, и здесь уже тесновато: по обе стороны автострады тянутся глухие шумозащитные заборы, вплотную к которым подступили коттеджные посёлки и переходящие один в другой малоэтажные пригороды. Американская мечта, ставшая российской на отдельно взятом клочке страны: сельская жизнь с гольф-клубами, стеклянными фитнес-центрами и бутиками на фоне идеально выстриженных газонов. «У нас в деревне...» — говорят обитатели этих фешенебельных резерваций, что всегда вводило Колю в ступор.

Слово «деревня» вызывает в нём диаметрально противоположные чувства. Это его колыбель и его ущербность, его искривлённая линия жизни, согревающая, как негасимая печь или неостывшая батарея. Изумрудные треугольники крапивы — огромные, выше кепки, разлапистые, словно настоящий лес, подпирающий тёмно-серый забор, пахнущий пыльным разогретым деревом. Хотя Коля родился зимой, первое, что он помнит в этой жизни, — нестерпимый зной, от которого пот стекает ручьями за шиворот. Огромная собака, пригнувшая к дороге голову с высунутым языком. Соседская «Нива», жирные капли бензина у колёс. И, конечно, автобус, разворачивающийся на круге рядом с домом, говорящий так, как больше никто не умеет говорить: блюм-блюм, блюм-блюм...

Деревня была планетой, вращающейся на своей отдалённой орбите. Вокруг — поля и пыльные полевые дороги. И где-то там, за горизонтом, — Москва. Кажется, это одно из первых слов, которые выучил Коля.

«Москва!» — говорила ему мама своим детским голоском и тыкала пальцем в календарь, висевший в сенях: Спасская башня на фоне подсвеченной солнечными лучами Красной площади.

Коле, наверное, года три. В их тесноватом деревенском доме ещё полно народа: они с матерью и отцом, дед с бабкой. Старики жили в гостиной, спали на диване-«книжке», над диваном — ковёр с оленями, пьющими из ручья. Гостиная заканчивалась печкой, за ней был небольшой коридорчик и две спальни: его и родительская. Коридор заканчивался чуланом и задним выходом в сад...

Коля едет на запад. Направление, откуда в последние сто лет приходили самые большие войны и куда все бежали после распада страны, и сегодня не теряет популярности. В область движение плотное: фуры, автобусы, сверкающие чёрными боками внедорожники, более скромные пикапы, за рулём которых — такие же прорабы и начальники средней руки, как Коля. Едут кормиться и осознавать собственную значимость на отдельно взятом клочке страны. Даже сегодня, когда всё сдвинулось и ринулось вперёд, словно гигантский ледник, эти работяги не желают терять вылощенную землю, рванувшуюся из-под колёс, и держат баранку с тем же невозмутимым видом, что и вчера, и позавчера... Для Коли же и вчера, и позавчера было всё понятно, поэтому сегодня утром он испытал примерно такое чувство, как бывало, когда на алгебре после получасовых мучений доказывалась теорема. Проскочив очередной массив выглядывающих из-за забора коттеджей, он сворачивает на неприметную дорогу, которая вскоре упирается в шлагбаум. На плакате рядом с будкой постового красуется эмблема Министерства обороны: двуглавый орёл с мечом в правой лапе. Шлагбаум поднимается почти сразу, так что Коле даже не приходится останавливаться. Это ещё не слишком секретный объект — даже, скорее, рядовой, но армия есть армия: никаких посторонних. Заснеженными полями Коля добирается до объекта. Его большой бетонный остов броско выделяется на фоне белого склона холма. Рабочие в тёплой синей униформе ходят по недавно уложенному перекрытию. Ни одного неславянского лица: «гостям» здесь не доверяют. Прежде чем идти дальше, Коля решает перекурить. Затянувшись от электронной сигареты, он наблюдает за тем, как планомерно, без лишней суеты и проволочек, движется стройка. Спецоперация или не спецоперация, а объект будет сдан в срок — в этом у Коли нет ни малейших сомнений. Вдыхая сладковатый дымок, он вдруг вспоминает, как наблюдал за отцом и дедом, которые строили новую террасу. Это было, наверное, в том же временном пласте, что и календарь со Спасской башней. Деревня млела от жары. Пахло пылью, навозом и бетоном. Отец с дедом залили фундамент, и он высыхал пару дней. Коля бегал вокруг, и все гоняли его, как заблудшую курицу.

«Угодишь в бетон и останешься там навсегда!» — грозила пальцем бабка.

Но уже тогда, в свои три года, Коля нутром чуял, что сердится она не всерьёз. Всерьёз сердилась мама: больно брала за руку и тащила на другой конец двора, в заросли малины, которая кололась своими ползучими черенками. Потом отец с дедом начали класть пол, и двор наполнил запах свежеструганной древесины, которая на солнце нагревалась, словно утюг. И вот наконец дело дошло до стен, а потом и до крыши, и запах древесины по-прежнему окутывал горячий Колин мир, смешиваясь с запахами полыни, банного дыма и бензина. Автобус за забором говорил «блюм-блюм-блюм» и уезжал в Москву.