— Он лежит в реанимации с ковидом и пока ещё ничего не знает! — кричит она в трубку. — Нет, в сознание не приходил!

«Володя! — крутится в голове у Аси. — Как же тебе повезло!..» Ася переходит перекрёсток не наискосок, как обычно, а углом, через две зебры. Она так осторожна, будто её только что выпустили на свободу. Машин в эту минуту нет, но она не смеет ступить на проезжую часть, пока напротив не загорится зелёный человечек. Из церкви выходят люди и крестятся. Попрошайки, сидящие, как обычно, на стульях у церковных ворот, примолкли и не клянчат деньги у каждого прохожего. Ася идёт по теневой стороне улицы, вдоль высоченных многоэтажек, выстроенных здесь в последние годы на месте двухэтажных бараков. Солнечные лучи отражаются в окнах дома напротив, в стёклах проезжающих машин, ослепляют, бьют по глазам. «Весна», — думает Ася, и всё её тело вдруг пронизывает дрожь, больше похожая на озноб. Её трясёт и трясёт. Нет, пожалуй, это не болезнь. Тысячу лет назад, в овраге под соснами, Ася держала на руках куклу, у которой были закрыты глаза... Внизу, у ног, уже разгорался костёр. А потом, когда начался пожар, Асю затрясло так, что она до конца дня не могла унять своё тело. Был ли это страх? Не только. Было и ещё что-то, совершенно неодолимое, как паралич, будто некто захватил твоё тело и может делать с ним всё, что хочет. Ася останавливается у крыльца алкогольного магазина, где уже начали собираться утренние завсегдатаи. Они курят и перекидываются бессвязными репликами. Там, в посёлке у озера, весна тоже начиналась вот с таких стихийных сборищ перед местной пивнушкой. Солнце понемногу отогревало совершенно белый пейзаж, снег твердел и стекал под ноги, обнажалась совхозная грязь и вперемешку с запахом навоза и солярки поднимался запах земли, различимый вплоть до мая, когда повсюду начинали жечь костры. Марат тоже жёг мусор и прошлогодние листья прямо около крыльца, и мать иногда ворчала оттого, что дым шёл в дом. Но именно в такие моменты — Марат граблями что-то ворошит в костре — Ася чувствовала неотвратимость весны, лета, тепла.

Быстрый нырок в прошлое помогает, и Ася, приглушив в себе дрожь, доходит наконец до МФЦ.

— Пожалуйста, надевайте маску и проходите, — улыбается молодуха на входе. — Вы по какому вопросу?

— Наследство... — бормочет Ася, выуживая из кармана пуховика смятую, будто жёваную, маску.

— Пожалуйста, возьмите ваш талон и присаживайтесь, — учтиво повторяет молодуха, словно она окончила курсы добрых фей. Не слишком просторное помещение уже полно народа.

Следующие минут десять Ася непрерывно слушает её подчёркнуто вежливый тон, и голос будто говорит: «Не переживайте, граждане! У нас всё хорошо, всё благополучно! Вот видите, какой у нас чистый новый офис, какие компьютеры, какие удобные мягкие диваны, уборщица вытирает пол каждые десять минут, в автомате вкусный кофе из кофемашины...»

Когда слушать это становится невозможно, Ася встаёт с мягкого дивана и направляется к молодухе.

— Где у вас туалет? — спрашивает она.

— Пожалуйста, пройдите до последнего окна и направо!

В туалете — сверкающий унитаз, полный рулон туалетной бумаги и запах освежителя, в раковине — кран, который сам включается, когда к нему подносишь руки. Мыльная пена вываливается из автоматического дозатора. Снова отперев белоснежную дверь и выйдя, Ася попадает в длинное тёмное помещение. Пол вымощен осколками плитки, залитыми бетоном. Когда-то такие полы были повсюду на этой половине Евразии: на вокзалах, заводских проходных, в поликлиниках, паспортных столах и магазинах, в фойе библиотек и домов культуры. А это какой-то коридор не коридор, какие-то катакомбы, где вдоль стен стоят сломанные стулья, лотки с пирожками, вешалки на треногах. Дальше, где чуть светлее, вдруг небольшая очередь. В основном женщины. Ася по привычке пристраивается в хвост.

— Что дают, не подскажете?

— Гуманитарная помощь, — оборачиваясь, хриплым голосом отвечает пожилая дама в помятой шляпе. — Из США.

Ася достаёт матерчатую продуктовую сумку, с которой в очередях было проведено несчётное количество часов — и в жару, и в холод, и ранним утром засветло, и поздними вечерами чуть ли не около полуночи, под безнадёжным осенним дождём. «Наверное, консервы», — думает Ася, морально готовясь тащить набитую жестяными банками сумку через пол-Москвы. Но когда до неё доходит очередь, оказывается, что две тётки, одетые как типичные иностранки, вынимают из коробок какую-то одежду и раскладывают на двух составленных вместе столах.

— Вам для себья? — спрашивает первая тётка.

— Да... То есть нет. У меня сын.

— Сколько льет сыну? — спрашивает вторая тётка, копошась в коробке.

— Во второй класс пошёл...

Перед Асей приземляются на стол две футболки с американским флагом, что-то вроде водолазки, красно-белые спортивные штаны...

— Пожалуйста, выбирайте! — говорит первая тётка, по-английски исковеркав букву «р».

Ася берёт одну футболку, затем другую, водолазка кажется ей слишком большой. Она откладывает её в сторону, затем, спохватившись, запихивает в сумку вместе с футболками, хватает штаны. На них заметна небольшая дырка — кажется, от сигареты или от угля: края почернели. Но ткань хорошая, плотная. Коле немного на вырост. Такие штаны не везде достанешь, за ними ещё поохотиться надо, в очередях постоять, урвать где-нибудь, где их «выбросят». А тут тебе бросают прямо в зубы: бери и неси. Ася запихивает в сумку штаны, утрамбовывает их, но одна штанина всё равно немного торчит. Она идёт дальше по коридору — мимо каких-то старых афиш, мимо чёрно-белых фотографий спортсменов под вывеской «О спорт, ты — мир!», мимо стенда с кубками за пыльным стеклом, мимо больших деревянных дверей, заваленных коробками и какими-то мешками. Наконец попадает в довольно просторное фойе, где бойко идёт торговля. Тут и джинсы всех фасонов и размеров, и кроссовки всех цветов, и целые груды «Сникерсов» в ларёчной витрине. Ася пробирается сквозь толпу и наконец различает выход: там, снаружи, солнце и тающий снег под ногами. Перешагивая через лужи, Ася прижимает к себе сумку с торчащей штаниной. Обернувшись, она видит большое овальное здание спорткомплекса. «Гуманитарная помощь из США» — написано на растяжке над входом, затмевающей другие вывески: «Обувь из Европы», «Шубы из Турции», «Низкие цены». Ася оборачивается и бредёт дальше по усеянному лужами тротуару. В них отражаются трамвайные и троллейбусные провода и ярко-синее небо с густыми белоснежными облаками. Сумка вдруг кажется тяжёлой, будто вместо тряпок Ася и правда набрала банок с тушёнкой. «Выбирайте!» — снова слышит она внутри себя этот подчёркнуто услужливый, лакированный и в то же время немного пренебрежительный тон. Такое чувство, будто её сначала избили и ограбили, а затем кинули подачку, как собаке. Становится так горько и противно, что в горле начинает расти ком. Вспоминается тётка, одетая как типичная иностранка.

«Почему я так её ненавижу? — думает Ася. — Она ведь здесь, чтобы мне помочь...»

«Она здесь, потому что ей нравится смотреть на побеждённых».

«У тебя совсем крыша едет!»

«Нет, у меня хорошая память!»

Ася взбирается в подошедший трамвай и садится на свободное место у окна. На какой-то миг ей вдруг становится уютно, как в детстве: сиденье такое же мягкое, а потолок — такой же округлый и уютный, с бегущими по всей длине тонкими поручнями и вытянутыми лампами. Не хватает, пожалуй, только билетного компостера, который всегда висел у двери. Нажмёшь на рычажок — и на билете появятся ровные дырочки. Трамвай пересекает оживлённый проспект и углубляется в эклектичный квартал: высокие грязно-серые брежневки соседствуют с потрёпанными хрущёвками и старинными купеческими домиками, на въездах во дворы маячат гаражи-«ракушки». Тут же тётки в замызганных фуфайках продают что-то прямо с расстеленных на земле картонок и тряпок. Ручьи текут и текут. Трамвай пересекает большую лужу, брызги летят из-под колёс. Замызганная чуть не по самую крышу машина такси проносится навстречу. Прохожие пятятся от брызг. «Бакалея», — читает Ася вывеску над магазином с заколоченной дверью. Москва как будто состарилась и покрылась трещинами. Даже трамвайное стекло — и то с трещиной, которая вдруг вспыхивает в луче солнечного света. Трамвай проезжает под мостом, и Ася понимает, что добралась до площади Трёх вокзалов. «Пора выходить», — решает она, вставая с мягкого сиденья. На улице — всё та же грязная, набирающая яркость весна: дворничиха в очках шкрябает огрызком швабры тротуар, сметая окурки на проезжую часть, прямо под колёса машин. Ася по привычке идёт на Казанский вокзал, откуда уходят электрички в её бывший совхоз. На входе — давка: женщины с плачущими детьми в колясках, мужики в добротных кожаных куртках, с большими чемоданами, смуглые челноки с клетчатыми баулами. Ася попадает в самую гущу толпы и только тут понимает, что оставила в трамвае сумку с тряпками, которые урвала наудачу в тёмном фойе с пирожками и «Сникерсами». «Чёрт с ней», — думает она и, видя дверь туалета с пыльной буквой «ж», ломится туда. А оказавшись внутри, прижимается к стене, чтобы отдышаться. Становится вдруг тихо-тихо, так что не слышно ни детских криков, ни вокзальных объявлений, ни вечного гула никогда не иссякающей толпы. Постояв ещё немного, Ася приоткрывает дверь и снова оказывается в чистом белом зале МФЦ, где табло над потолком как раз показывает номер её талона в очереди.

— Бурибаева Асель Маратовна, — нерешительно говорит она благообразной даме в белой рубашке с галстуком. — Вот мой талон, вот паспорт...

— Асэль Маратовна, какой у вас вопрос? — Дама демонстрирует улыбку, по концепции полагающуюся каждому посетителю.

— Муж... на ИВЛ без сознания...

Дама сгоняет улыбку с лица и сочувственно смотрит на Асю:

— Та-ак...

— В общем, я хотела бы узнать, писал ли он завещание на дом...

— Поняла вас, — начинает дама. — Какие у вас с собой документы?

— Документы?.. — Ася поспешно лезет в сумку, но тут же понимает, что там в лучшем случае паспорт и кошелёк.

Какие у вас документы на дом? — подчёркнуто мягким голосом спрашивает дама. В её мире всё то же солнце и капающие сосульки.

— Да я просто пришла узнать... У меня муж на ИВЛ, дом пустует, собака там...

Асе кажется, будто она рассказывает всё это, сидя в кабинете перед завучем, куда её вызвали, потому что она совершила такое... И вот она пытается рассказать, почему она это сделала, но говорит совсем не о том.

— С мужем у вас на дом совместная собственность? — непробиваемо мягко продолжает дама.

— А как же! Совместная... — осекается Ася, усомнившись в том, что так оно и есть.

— Брак у вас официальный?

— Ой, да мы разведены...

— Угу... Так вы не знаете, писал он завещание или нет?

— Не знаю, — вздыхает Ася, чувствуя, что вот сейчас ей наконец изберут и объявят наказание и она, по крайней мере, будет знать тяжесть своего положения.

— Тогда вам надо пойти к нотариусу по тому адресу, где у вас находится недвижимость. Нотариус сделает запрос и проверит, писал ли ваш муж завещание. Но ведь муж у вас жив?

— Дело в том... — оправдывается Ася, — что объявилась одна родственница, которая претендует на дом... Родственница мужа. А у меня сын... — дальше Ася решает не продолжать.

— Вам в любом случае к нотариусу, — мягко продолжает дама. — Попробуйте сходить, но вообще, насколько мне известно, если ваш муж жив, то все вопросы наследства решаются только через него.

— Так я же вам говорю, он на ИВЛ, без сознания...

— Думаю, вам всё-таки стоит попробовать обратиться к нотариусу... — Дама широко улыбается, давая понять, что приём окончен.