Её историю Лора знает, как детскую колыбельную: деревенская девушка из неближнего Подмосковья перебирается в ближнее, надеясь, что станет «почти» москвичкой, но это «почти» по-прежнему отравляет всю её жизнь, сколько бы мужиков она ни сменила, ведь можно вывести девушку из деревни, но деревню, как известно, из девушки вывести невозможно. В отличие от Жанны и ей подобных Лора Москву терпеть не может. Особенно всю вот эту вот Ждань, которая начинается сразу за МКАДом, если ехать отсюда, из-за города. Въезжаешь — и вот тебе длинные, местами покоцанные девятиэтажки, которым и десяти лет ещё нет, щербатые бордюры тротуаров, как плотины, подпирающие лужи, в которых плавают окурки, заплёванный параллелепипед «Кулинарии» (в народе — «стекляшка»), и в центре всего этого — станция Ждановская. Тут тебе и электрички, и метро, и чёрт-те что: бабы в халатах, торгующие цветами, смородиной, картошкой, цыгане, карманники, попрошайки... Воняет табаком вперемешку с мочой, бензином и пробивающимся запахом жареных беляшей из «Кулинарии». Нырнуть в метро — и забыть.

Жанна, предположим, от Ждани тоже в восторге, но бывает там регулярно. В Москву она обычно ездит по магазинам. В поселковом универсаме в её же доме на первом этаже, в общем, сносно: колбаса — почти всегда, по крайней мере варёная. Копчёной, конечно, нет. Масло сливочное, масло подсолнечное, хлеб белый, хлеб ржаной, конфеты нескольких видов... Ну ладно, пару видов есть всегда. За шоколадными, конечно, лучше в Москву. Тут вот, на Ждани, есть один магазинчик — две остановки на троллейбусе от метро, а ещё чуть подальше — отличная кондитерская. Ну а если нужно что-то к празднику, как вот, например, сейчас, к Седьмому ноября, то это уж лучше в центр. Там и спиртное хорошее достать можно — не эту совхозную бормотуху и водку с пивом, которыми упиваются местные мужики... Ну а за овощами и мясом многие москвичи, наоборот, едут в совхоз — уж этого добра здесь хватает. В общем, если разобраться, жизнь между городом и деревней вполне сойдёт: смену до обеда оттарабанил — и хоть по магазинам езжай, хоть на озеро иди (а здесь их целых три), ну а если уж очень хочется, можно и на Красную площадь — от Ждановской по прямой...

Когда говорят «Красная площадь», Лора сразу чувствует усталость в ногах. Она хорошо помнит, как один раз (но так, что хватило на всю жизнь) их, сельских школьников, водили в Мавзолей. В школе это слово учили писать с прописной буквы, а все строчные выводить аккуратным рядом, так чтобы было ровненько-преровненько, «иначе не возьмут в пионеры». И вот в какой-то довольно жаркий день Лора оказалась в гигантской очереди под палящим солнцем, и вокруг руки, ноги, головы, а у кого-то ещё зачем-то цветы. В глаза лезли белые фартучки, от которых слепящие солнечные лучи отражались, как от снежных вершин, белые бантики, косички. Пот стекал по шее, затем по спине, но Лора всё стояла и стояла, и очередь почти не двигалась. Слово «мавзолей» плыло перед глазами, ровненькая строчка становилась похожей на волну, чернила расплывались, и кляксы покрывали тетрадь, как пот — белые фартучки... Подняв глаза наверх, Лора увидела над морем голов и рук «луковички» Василия Блаженного, но пока не поняла, что это такое и как оно здесь оказалось, ведь здесь был только Ленин и его Мавзолей...

— Давай, москвичка, вставай — пора назад, пока не стемнело. А то будем по полю скакать, как сороки! — Лора направляется к открытой двери.

Там, снаружи, действительно вовсю надвигаются сумерки.

— Надо в милицию.

— В какую ещё милицию, к чёртовой матери?! Нам с таким видом сейчас только в обезьянник...

— Давай хоть Марату скажем...

— И чего мы скажем? Нашли автобус в поле?

— Шпионский...

— Ай, — машет рукой Лора, — ночуй здесь, если собралась.

Через распахнутую дверь она выходит прямо на борозду.

— Э, Лоор... Погоди, ну погоди! — Жанна поднимается с сиденья и тоже вываливается из автобуса на борозду.

— Ты к Марату собралась, чтобы ещё рюмку хлопнуть? — Лора едва сдерживает себя, чтобы не отвесить Жанне подзатыльник.

— Какую рюмку?.. — осекается Жанна.

— Не надо мне делать овечьи глаза! Ты потом с Розкой сама говорить будешь!

— Так Розка, может, и сама с нами выпьет!

— Я ща тебе выпью, я ща тебе так выпью!..

Они всё же идут к Розке с Маратом. Их дом чуть в стороне от главной поселковой улицы с громким названием «Проспект Октября». Одноэтажный, но добротный, как и полагается дому подполковника милиции. Правда, ведомственный: Розка уже начала паковать вещи в ожидании переезда. Им вот-вот должны дать квартиру в райцентре, вот тут, за полем, в кирпичном доме, хоть и без лифта, зато с высокими потолками и всеми удобствами. И Марату вроде обещают повышение — переведут из посёлка в город, хоть и не в Москву, но всё-таки в город. Сто пятьдесят тысяч жителей.

Розка отпирает, завернувшись в шаль. Это у неё кровное: там, в Казахстане, где она родилась, обожают всякие шали, платки, ковры, так что с тех самых пор, как она появилась в совхозе, всегда заворачивалась в какую-нибудь просторную широкую ткань, а уж в холода и подавно.

— Ой! — вскрикивает она, глядя на два разбитых носа. — Вас где так? Кто вас так?

— Роза, мы к Марату... — закусывая ярко накрашенные губы, начинает Лора.

— Да я поняла, что вы к Марату. Марат! — Она исчезает за деревенской занавеской, и её голос становится глуше. — Марат, там девчонок избили!..

Хотя одной уже хорошо за тридцать, а другой в следующем году сорок, для Розы они всё ещё девчонки. Роза тоже разменяла пятый десяток: у самой дочке двадцать, замуж давно пора выдавать. И всё — «девчонки».

— Роз, да подожди ты!.. — кричит Лора, упёршись в занавеску. — Да никого не избили! Вернее, избили, но...

— Кого избили? — Из-за занавески появляется Марат. На нём вязаный свитер, тёплые штаны и шерстяные носки. Это при том, что в доме тепло, как в парнике с огурцами.

— Марат, тут, на поле... — начинает Жанна и осекается.

— Ну... — Марат вскидывает глаза, как на допросе. Из-за его спины снова выныривает Роза с какой-то мокрой тряпицей и подбегает к Жанне:

— Давай я тебе хоть нос промою немного... А у тебя? — Она смотрит на Лору. — Тебе тоже сейчас промою.

Лора молча машет рукой.

— Кто избил-то? — продолжает допрос Марат. — Хоть не муж?

— Марат, — вступает Лора. — Никто нас не бил. Мы сами немного подрались.

Роза застывает с тряпкой в руках.

— Господи! — восклицает она.

Марат хмыкает:

— И кто на кого будет жалобу писать?

— Налей нам лучше чаю. — Лора по-хозяйски снимает куртку и вешает на крючок.

— Чаю или чего погорячее? — хмыкает Марат.

— Я тебе сейчас устрою «погорячее». — Голос Розы делается железным.

Она хлещет Марата мокрой тряпкой по плечам и спине и снова загоняет за занавеску.

Чай в этом доме подают из пиал. Роза где-то достаёт настоящий травяной чай, который совсем не похож на ту требуху, что разложена по коробкам в местных универсамах. Он жёлто-зелёного цвета и чуть-чуть отдаёт горечью. К чаю — карамельки, которые при таком сочетании кажутся чем-то вроде драгоценных камней, а ещё печенье, которое Роза делает сама: конвертики с повидлом. Она называет их рогульками. Вместе с ней на стол накрывает дочь: почти копия Розы, с ещё более нежным, совсем детским голоском. Имя у неё — будто сладкий леденец: Асель. Марата называет «папа», хотя он ей не отец. Розка приехала в совхоз вместе с дочерью лет двенадцать-тринадцать назад. Девчонке тогда было лет семь или восемь. Чего Розку понесло так далеко от своих степей, никто толком и не понимал, но в совхозе она быстро стала своей, а потом и Марат подвернулся. Теперь не хватало только новой квартиры, до которой Розка почти догребла.

— Я тебе говорю: автобус, синий такой, как за границей! — Увлёкшись, Лора давится чаем и начинает громко кашлять.

Роза хлопает её по спине.

— Откуда ты знаешь, какой за границей? — хмыкает Марат. — Ты что, была там?

— Ну, у нас... кхы-кхы... я такой точно... кхы-кхы... отродясь не видела!

— Там телевизоры внутри — и маленькие, и большие! — с набитым ртом вступает Жанна.

— И что показывают? — мимоходом продолжает допрос Марат.

— Кхы-кхы... да там как в космическом корабле... кхы-кхы... Роза, постучи мне вот тут!

— А в космическом корабле ты была? — Марат хохочет в голос.

— Я тебе клянусь: он как будто с неба свалился! — Жанна тоже давится. Рогулькой.

— Да успокойтесь вы уже обе! — кричит Роза. — Чаю попейте нормально, а потом уже рассказывайте! Вот сидят, перебивают друг друга!

Молчаливая Асель убирает грязную посуду и сама садится с краю стола, подносит пиалу к губам. «Замуж ей надо, — думает Лора, — чтобы муж увёз куда-нибудь в тёплые края, чего ей тут делать среди снегов и окаменелых борозд?»

— О, снег пошёл! — Марат тянется к окну и отдёргивает штору.

Там медленно падают крупные хлопья, такие, что почти не видно всех этих деревенских заборов и крыш, всех этих антенн, торчащих то тут, то там. Зимой совхоз словно отдаляется от Москвы, погружаясь в сугробы и дым от печей, которых ещё немало во всей сельской округе, хотя во многие дома уже проведён и газ, и водопровод. Зимой кажется, что Москва далеко, с её Жданью, где снег грязный, как половая тряпка, а сугробы в окурках и бензиновых пятнах. А здесь бело, чисто, собачьи следы через заснеженное поле...

Марат встаёт из-за стола, подходит к окну и распахивает форточку. В комнату врывается холодный, почти зимний воздух.

— Закрой, простудишься же! — кричит Роза. — Только ведь болел недавно!

Марат стоит, подняв голову вверх, и, как мальчишка, смотрит на первый деревенский снег. Хитро улыбается, будто что-то задумал.

— Марат... — капризно тянет Жанна, хотя уже почти совсем трезва. — Это что, военные, да? Военные тут у нас что-то устроили на поле? Испытания какие-то? А мы и не знаем...

— Может, всё-таки чего-нибудь погорячее? — подмигивает Марат, оборачиваясь к гостьям.

— Я сейчас уберу со стола, и все пойдут по домам! — железным тоном произносит Роза.

Марат разводит руками. Дальше Лора помнила как-то обрывочно, хотя она в тот день не пила ни грамма. Уж в этом она поклянётся кому угодно, но прежде всего себе самой. У неё вообще с этим проблем никогда не было, ну... или почти никогда. Вроде бы они с Жанной уговорили Марата сесть в машину, ехали как-то долго — чуть ли не через станцию, потому что вдруг напрочь запутались. В общем, когда они наконец вырулили в поле на маратовском уазике, не было видно ни зги. Снег падал и падал, колыхаясь в свете фар. Марат закурил.

— Вот тут! — кричала Жанна. — Вон там, слева!

— Разве слева? — сомневалась Лора. — Справа он стоял. Как вкопанный. И следов не было никаких!

— Да я тебе говорю, слева он стоял! Вон, ближе к домам, мы же со стороны домов с тобой шли!

Но с той стороны был виден только падающий снег и, судя по освещённому краю неба, можно было понять, что там, дальше, за деревенскими крышами, за озёрами, за кольцевой дорогой, начинается Москва. Марат приспустил стекло и выкинул окурок наружу.

— Обратно через Крутицы прокатимся?

— Останови, я тут выйду! — потребовала Жанна.

— Ты совсем дура, что ль? — Лора схватила её за руку. — Ты же трезвая уже!

— Вот здесь он был, давайте остановимся, я покажу!

Марат остановил машину. Жанна открыла дверь, и в салон сразу ворвался снег. Она ступила на дорогу и ринулась было в поле, но тут же увязла в грязи.

— Вашу мать! Всё завалило, ничего не видать... — пробормотала она.

Тут Лора снова помнила плохо. Она как-то смогла затащить назад упирающуюся Жанну, потом они опять долго ехали, кружили то тут, то там, пока наконец не вырулили на знакомую улицу. А потом Марат вроде бы где-то раздобыл-таки «погорячее», и Жанна канючила и капризничала, как развязная девка. А потом была зима и зима.