Глава 3

Ну и что же в том, что под балконом. Уютно, хоть и не очень тепло, конечно же, по осени. Но мы и не в таких переделках бывали…, наверное.

Надо же было потерять бдительность и показаться ей на глаза. Раз – и всё десятилетия кропотливой работы насмарку. Хотя, чего уж там говорить – постоянно же маячу в её поле зрения…, как клякса какая-то. И вот опять же не повезло с выбором шёрстки. Ярко-рыжая, ярко-рыжая! Как будто бы красоваться на подиуме или в киношке какой про миловидных зверушек. Нет уж, надо было серый окрас выбирать. На фоне любой грязюки неприметен был бы – а грязи-то здесь как раз предостаточно.

Но, если честно, хочется иногда взять да и плюнуть на всех и вся. Устроиться удобно под лучами Солнышка, такого же яркого и безупречного, как и я сам. Так нет же – знаю ведь, что ничего хорошего из этого. Только бока попусту отваляю. А как иначе? Чем ещё заниматься под палящими лучами этого ленивого Солнца, кроме как бока отваливать. Стишки писать? Ну, уж нет, это я по молодости этой глупостью занимался – вплоть до пятого воплощения рифмами маялся. Пока вдруг не понял – пустое это. Причём – пустое в квадрате. Во-первых, никому кроме меня самого эта поэзия не принесёт должного понимания. Посудите сами – как можно понять строчки, так певуче и красиво перекатывающее на языке. Эти строчки и словечки обычно воспринимаются как просто-напросто миловидный словесный узор. А вот для того, чтобы Вас поняли, нужно говорить как можно проще и скучнее. В этом случае структура слов вообще окажется неважной. Речь окажется лишь вспомогательным транспортом для донесения этого самого смысла.

 
«Она предсказывать умела и гадала,
И точный мир казался странным,
чуждым ей…
Она хотела знать и этим жить…Она
искала
Свой путь средь тысячи чужих
смертей…»
 

Ну, вот, что называется – сам же и накликал. Разорялся-разорялся тут, да вдруг стишатами и разродился нежданно-негаданно.

А вы спросите – ну и зачем ты здесь? Под балконами, как и прежде, торчать, да от людей шарахаться? Вероятно, вы так и ответите, да и, кстати, будете правы. Последнее воплощение, последний век кошачий разменял уже, а так к разгадке и не приблизился. И самое интересное – и загадку-то саму узнать бы.

Ведь у нас – кошек – как устроено. Всё движется к цели. Минута за минутой, шаг за шагом – и на всё это, ни много ни мало, а девять жизней выделяется. А вот сделал дело – гуляй смело, чем мои братья и сёстры и маются в течении своих воплощений. Удаётся им, видите ли, решить все свои высокие цели сразу же, не отходя от кассы. А вот не повезло. Ни проблемы, ни решения. А жизнь уходит-убегает, не оглядываясь.

Глава 4 (1939 год. Неизвестное село)

Рассвет сегодня медленно и лениво выкарабкивался из облака прохладного тумана. Лиза проснулась ещё за час до того, как начало светать. Она неподвижным комочком лежала в своей кроватке и старательно всматривалась в узоры коротенького коврика, висевшего над её кроватью. Она просто обожала рассматривать эти узоры с тех самых пор, когда она могла бы помнить себя. Забавные стручки-солдатики, залихватски скособоченные в разные стороны – вот что она видела в них. И каждое утро на выцветающей плоскости коврика, а если быть точным – за границами этой плоскости, гораздо глубже этих границ – происходили кровавые баталии, увлекательные истории, исполненные интриг и приключений, непосредственным свидетелем и творцом которых являлась сама девочка.

Скрипнули половицы. Очень слабо и осторожно скрипнули, как будто бы тот, кто потревожил их покой, очень не желал оказаться замеченным. Лиза глубоко вздохнула. Видимо, и на этот раз ей не удалось проснуться раньше отца. И почему так происходит каждый раз – он что, вообще не ложится? Стоило только увлечься игрой, так сразу же приближались монотонные тяжёлые шаги, а затем из утренних сумерек выплывал хрипловатый голос и беззлобно, однако и без малейшего намёка на какие-либо ответные возражения, просил девочку подниматься с постели и приступать к процедурам приведения себя в порядок. Иногда Лиза даже жалела о том, что она не похожа на каких-нибудь засонь, привыкших нежиться в постельке вплоть до полудня. Но поделать ничего с собой она не могла. Открывала глаза за несколько минут до того, как утреннее солнышко решалось подняться над горизонтом. Иногда даже девочка фантазировала о том, что это именно она каждый раз позволяет новому дню начаться, и проспи Лиза хоть раз – ночь так и не соглашалась бы отступить. Естественно, до тех самых пор, пока она не решит обратное.

Вроде бы всё затихло, но вдруг противно заскрипела и оглушительно хлопнула входная дверь и вновь запели доски на полу. На этот раз они выдавали целый концерт – скрипели споро, мучительно, но при этом как будто бы посмеивались.

«Интересно, а если папа только что вошёл в дом, — крепко зажмурившись, подумала девочка, — кто тут бродил по комнате? Ведь кто-то же бродил. Осторожно, как будто бы на цыпочках – совсем не так, как бродит папа…, но кто-то же бродил».

— Вставай! — резко перебил Лизкины мысли чем-то раздражённый голос отца, — вставай и пошли.

Очень не хотелось, но пришлось отвлечься от остросюжетного коврика, лениво потянуться и сесть на кровати, свесив ножки вниз. До пола пока трудно было достать, и потому Лиза спрыгнула вниз, не забыв тихонько ойкнуть от соприкосновения с холодными досками.

Отец вывешивал тёмные тряпки на окна. Услыхав, что дочка наконец-то соизволила подняться с постели, он обернулся и лишь молча нахмурил брови.

Что ж, девочка знала, что у отца иногда случается по утрам скверное настроение. Хотя, настроение-то у него всегда можно было бы охарактеризовать не слишком-то доброжелательным. Однако на дочку свою он крайне редко реагировал подобным образом. Даже если она умудрялась нашкодить в доме или во дворе – а это случалось не очень-то и редко – он лишь задумчиво качал головой и тихонько внушал: «Ну, ты же знаешь, знаешь ведь сама, никогда больше не смей творить такое со мной». Но девочка вновь творила такое, и отцу, раз за разом, приходилось повторять нехитрую, как будто бы заученную наизусть, фразу.

Но зато в тех случаях, когда дочке удавалось одолеть других представителей уличной детворы, которые нет-нет, да захаживали, чтобы копошиться в пыли возле Лизиного двора, мужчина выглядывал из-за калитки и, звонко хлопая в ладоши, принимался громогласно хохотать, чем вызывал вполне ожидаемое раздражение у немногочисленных соседей.

Но сейчас отец был совершенно другим. Девочка даже чуть не вздрогнула в тот момент, когда поймала его взгляд. Какая-то горькая обречённость читалась в глазах, и в то же время они ничего не выражали. Вот так и получалось – непреодолимый холод на поверхности, и неизбежная горечь на дне. Хорошо, что Лиза умела смотреть сквозь лёд, иначе она не смогла бы выдержать этого взгляда.

— Папа, — робко сказала она, — я умоюсь.

Мужчина не стал отвечать. Он взял девочку подмышки, легко поднял с кровати и, глухо грохая сапогами, прошествовал с ней на руках в кухню. Зачерпнув из деревянной бочки студёной воды, он спешно намочил Лизино лицо, и, видимо решив, что данной процедуры достаточно, поставил дочку на ноги, а сам ушёл обратно в комнату. Лиза поёжилась. Бочка видимо только недавно была наполнена из колодца, и ледяная жидкость не столько взбодрила девочку, сколько вызвала вполне объяснимый озноб.

Через минуту вернулся отец. В руках он тащил дочкино красное платьице, купленное матерью для дочки мамой ещё до рождения Лизы…, на особый случай…, потому даже ни разу не примеренное, а также тёплые затасканные колготки, ветхую курточку и тускло-жёлтые сапожки. Всё это он свалил в кучу перед Лизой, и, тяжело дыша, прохрипел:

— Одевайся. Быстрее.

Девочка торопилась, как могла. Все популярные среди детей её возраста огрехи, наподобие попадания руки не в тот рукав или ноги не в штанину или затруднения перед определением лицевой стороны какого-либо предмета одежды, были ей чужды и незнакомы. Начиная с этого лета, она всегда одевалась сама – всегда правильно и безукоризненно аккуратно. Но сейчас, облачившись в эти нехитрые на первый взгляд наряды, Лиза вдруг почувствовала себя крайне неловко. Конечно же, во всём было виновато красное платье. Оно повисло на плечах девочки тяжким грузом, каким-то бесформенным мешком. И при всём этом оно оставалось холодным, как будто бы его только что достали из сырого промозглого погреба.

— Как будто саван натянула, — прошептала девочка. Ей очень не хотелось озвучивать эту мысль, крутившуюся чёрным волчком в голове. Лиза ведь отлично понимала, что это мамин подарок. Подарок, который должен был остаться навсегда в памяти, как нечто неизменное и недоступное. И вдруг – «как будто саван». Как будто бы иная жизнь – тяжёлая и неприглядная повисла на плечах.

А отец тут же подбежал к дочке и, схватив её за руку, потянул к выходу. Без лишних разговоров или объяснений – просто так – сквозь тяжесть утренней неги, напролом.

Лиза не выдержала и захныкала. И даже принялась жаловаться на то, что ей неудобно, и она никуда не хочет.

Вот уже и входная дверь родного дома ухнула каким-то отрешённым голосом, а отец даже замок на петельки не подумал накинуть. Вот так вот, значит, залезай, кто хочет и хозяйничай. И пусть красть в их доме практически нечего, но похулиганить в жилище не любимой всей деревней семейки пожелает чуть ли не каждый. Но мужчина, не оглядываясь, торопился прочь от дома, настойчиво таща за руку маленькую , чуть не плачущую девочку.

«А, может быть, и дом этот отказался от нас, — мелькнула горькая мысль в голове у Лизы, — как мама. А прощания затягивать никогда не стоит, а лучше и не прощаться вовсе. Просто так убегать, как мы сейчас».

Влажная от росы трава жадно лизала ноги и кивала, как будто бы подтверждая тревожные догадки девочки. По тёмной глади прудика, мимо которого уже спешно шагали мужчина с заспанной дочкой, лениво суетилась лёгкая рябь, а по коже девочки бежала холодная дрожь. Вот вроде бы обычное летнее утро, а всё не так. Всё шиворот навыворот.

— Папа, — всхлипнула Лиза, — ну, куда же мы, куда же мы так спешим?

— Я обо всём тебе рассказывал, — неприветливо отозвался отец, — вчера вечером. Надо было слушать.

— Папа, — не прекращала причитать малышка, — ты не такой, ты какой-то чужой.

Такое поведение возымело эффект. Это было немного удивительно, так как отец обычно не поддавался ни на какие капризы дочки, если чувствовал, что она хитрит. Но сейчас-то Лиза почти не хитрила, и хоть на самом деле она всего лишь выдавила из себя слезу, но плакать ей и правда хотелось как никогда.

Мужчина наконец-то замедлил свой торопливый шаг, а затем и вовсе остановился. Он сел перед дочкой на корточки, приобнял её за маленькие плечики и устало прошептал:

— Извини, дочка, — затем помолчал немного и добавил, — ты никогда этого не поймёшь, и я никогда не прощу себя. Но иногда следует поступать правильно, даже наперекор собственному сердцу.

Девочка ничего поняла, или сделала вид, что не поняла. Но зато хныкать и задавать вопросы перестала. Ступая вслед за мужчиной, размеренно и спешно, она как будто бы смирилась с той не известной самой ей долей.

Лишь на одно мгновение Лиза встрепенулась – в тот самый миг, когда среди густой сорной травы и колючего чертополоха промелькнуло ярко-рыжее пятно. На секунду она даже успела обрадоваться, ведь ещё вчера вечером девочка считала, что Василий Михайлович сбежал, бросил её на произвол судьбы. Вот-вот выйдёт сейчас красочный кот из травяной заросли, жалобно мяукнет, а потом ласково мурлыкнет и подбежит к ней, словно к хозяйке. А лучше – как к приятелю, необыкновенному другу. Потрётся о ногу и разляжется прямо перед спешащими с самого раннего утра невесть куда чудными человеками – задумчивым хмурым мужчиной и умной погрустневшей девочкой. Вот-вот…

Но чуда не произошло. Кот из зарослей не появился, рыжее пятно окончательно выпало из поля зрения, а отец, ни единой капли не снижая шагу, продолжал тащить дочку за собой.

Солнечные лучики, уже выползая из-за линии горизонта были пока ленивы и неторопливы, однако как будто бы приободрялись с каждой минутой. Заспанные цветы поднимали нежные головки, трава начинала расправляться, потягиваясь влажными листиками после сладкого сна. Важно жужжали какие-то мухи и жучки, проносясь мимо по каким-то серьёзным насекомьим делам. Лиза с отцом почти бежали по заросшему сорняками, неухоженному лугу, не стараясь искать тропинку или дорожку. Ноги, обутые в короткие детские сапожки, даже промокнуть успели от утренней росы.

И, наконец, мужчина, схватив замешкавшуюся девочку на руки, почти наперегонки с лучами солнца побежал к густому кустарнику, нелепой колючкой вросшему на дальнем краю луга. Именно, какими-то лишними, чужими казались эти тесные переплетения веток. Тёмные и досуха мёртвые, они совершенно не сочетались со свежестью высоких трав, пусть даже сорных и бесполезных.

Но отец торопился именно к этому неприятному кустарнику. И чем ближе он с дочкой приближался к нему, тем тяжелее становились его шаги. Лиза и сама вдруг почувствовала, как вдруг замерло её сердце. Она не понимала почему, но что-то звало её саму к этим жутким зарослям. Голосом, искажённым слезами и паникой, звало. Звало, и в то же время гнало прочь. Да так гнало – чуть ли не пинками да пощёчинами.

«Нет, — шептала девочка, даже и не собираясь спорить с голосами и пинками, — я сама, и вы сами».

В конце концов, Лиза вырвалась из отцовской хватки, заметно ослабшей в этот момент и, обгоняя его самого, бросилась в заросли.

— Погоди, Лизонька, дочка, — захрипел мужчина, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу. Всё лицо его было мокрым от пота, а руки тряслись от дрожи. Если бы Лиза увидела его в этот миг, она бы могла даже и не узнать родного отца в этом дрожащем слабаке.

Нужно собраться.

Мужчина влетел пулей за поворот, скрывавший зловещие заросли от равнины луга.

Что ж, волноваться не стоило – девочка даже ни единого взгляда не бросила в сторону отца. Она стояла возле низкого полуразрушенного каменного образования, касаясь своими маленькими ручками его серой шершавой стенки.

— Что это, папа? — задумчиво спросила дочка, и чуть помолчав, добавила, — кто это?

— Мама… твоя, — непривычно тихим голосом ответил мужчина, — здесь… твоя мама.