Глава 2

На следующее утро Николай решил себя побаловать. Он бросил в турку аж две ложки кофе. Причем, с горкой. Правда, прорвавшееся через редуты предвкушения чувство вины все же подпортило настроение – если он и дальше будет так расточительно, по-барски, себя вести, очень скоро и от этого подаренного Ладой пакета ничего не останется. Но Николаю предстоял непростой день, поэтому он решил, что зарядиться приятными эмоциями не помешает.

Залив кофе водой, Николай поставил турку на горящую конфорку старой газовой плиты и стал ждать. В голове снова возник образ Лады. Вчера он весь вечер упорно заставлял себя не думать о ней – с головой ушел в проверку тетрадей и чтение. Но запах кофе снова вернул Николая к мыслям об этой девушке.

Николай упрекнул себя за это. Зацикливаться на этой девушке было бессмысленно. Разве может кто-то захотеть связаться с эксом? Да и никаких предпосылок к этому «связаться» в принципе не было. Да, Лада общалась с ним вежливо и пару раз даже улыбнулась. Но наверняка во время их короткого разговора девушка держалась из последних сил и с трудом удерживалась от того, как бы не скорчить презрительную гримасу. И, вероятно, даже вздохнула с облегчением, когда ее окликнул управляющий.

С другой стороны – кофе. Получается, Лада все же думала о Николае. Даже в Самаре, когда ее голова уж точно была забита более важными вещами. В столицу региона вообще было попасть непросто. Власти ограничивали передвижение граждан между населенными пунктами, желая этим самым выставить максимум преград на пути вируса на случай его возвращения. Политики и чиновники не были учеными и тоже предполагали такое развитие событий. Чтобы приехать в Самару, нужно было сначала звонить, заказывать пропуск, обосновывать необходимость поездки. Пропуск имел срок действия. В городе можно было пребывать считанное количество часов. У Лады такая необходимость была – насколько знал Николай, она возила Федю к врачам, чтобы они помогли мальчику выбраться из скорлупы, которую он вокруг себя возвел. Вряд ли она вообще вспомнила о Николае, если бы он был ей неинтересен.

Но в интересе ли дело? Николаю давно стало понятно, что главное в жизни Лады – это ее сын. И ради него и его здоровья она готова пойти на многое. В том числе терпеть общение с учителем-эксом. Вот это уже больше походило на правду. Лада заставляла себя мило общаться с Николаем только для того, чтобы учитель уделял Феде повышенное внимание и получше приглядывал за ним в школе.

На этом и следовало остановиться. И больше не возвращаться к мыслям об этой красивой обаятельной девушке.

До ушей Николая долетело шипение. Он резким движением снял турку с конфорки. Кофе безжалостно убежал. Еще один повод выбросить Ладу из головы. Размышления о ней делали Николая рассеянным. И расточительным. Теперь придется делать новую порцию. Хотя нет. Такой шик он не мог себе позволить. Придется пить то, что осталось в посуде. С самого подъема с кровати Николай мечтал, как будет маленькими глотками наслаждаться вожделенным напитком с настоящим, насыщенным вкусом, а в итоге получил жижу, отдающую горечью.

Быстро позавтракав, Николай соорудил себе пару бутербродов, сложил их в рюкзак и принялся одеваться. Стоя у входной двери и натягивая на голову шапку, Николай на секунду задержался и посмотрел на холодильник:

– Передам ему привет от тебя.

На улице было холодно. Но Николай любил утренний осенний морозец. То, как ботинки наступали на промерзшую неподатливую дорожную грязь, как хрустела тонкая ледяная корочка на лужицах. Улица, на которой располагался дом Раскиных – именно эту фамилию носили Николай и Роман Анатольевич – не была асфальтирована и часто после дождей превращалась в месиво, по которому невозможно было пройти пешком не запачкавшись. Но не по утрам.

Николаю предстояло преодолеть внушительное расстояние. Сначала по поселку. Потом выйти за его пределы и пройти еще примерно километр до остановки, у которой ежедневно в девять утра останавливался автобус. Этот автобус был единственным способом добраться до места, где располагался лагерь для эксов.

Шел Николай неспешно, наслаждаясь процессом. Школа по выходным не работала, поэтому Раскин мог не переживать, что наткнется по дороге на какую-нибудь настороженную мамашу, ведущую своего ребенка на первый урок.

На выходе из поселка он, как всегда, прошел мимо пекарни, куда в детстве его часто посылали за свежей буханкой белого хлеба, половину которой он всегда «уминал» по дороге обратно. Пекарня не работала уже два месяца, а хлеб в поселок доставляли в посылках с гуманитарной помощью. Пресный, уже подсохший, в пакетах. Но Николай все равно, проходя мимо этого старого одноэтажного здания с длинной трубой, по привычке втягивал в себя воздух, и ему даже казалось, что он слышал запах свежей выпечки. Память – удивительная штука.

Дальше он зашагал по широкой асфальтированной дороге. Почти посередине, не боясь, что его может сбить шальной, проезжающий на большой скорости, автомобиль. И уже к восьми сорока пяти подошел к остановке.

Транспорта он дожидался на этом месте всегда один. В Альгинске были еще люди, чьи родственники стали эксами и содержались в лагере. Но никто из них навещать своих родных не ездил. Николай выстаивал под старым, проржавевшим металлическим козырьком в полном одиночестве.

На стенах этой дряхлой, стоявшей здесь то ли с советских времен, то ли с 90-х годов прошлого века, остановки среди нескольких надписей похабного содержания, можно было разглядеть брызги крови. Старые, давно запекшиеся, выцветшие, но все еще заметные. Николай раз за разом представлял, как какой-нибудь мужичок лезет на козырек, спасаясь от стайки голодных хантеров. Как сидит там, в надежде, что придет помощь. Наконец, через пару суток безнадежного ожидания, решает, что лучше попробовать прорваться, чем погибать от голода, прыгает вниз, старается бежать, но ноги не слушаются и на него тут же набрасываются злобные преследователи.

Возможно, все было совершенно не так. Может, это был не растерянный мужичок, а молоденькая девушка, которой спастись от преследователей помешали высокие каблуки. Или здоровый мужлан в наколках, который до последнего отбивался от нападавших своими огромными кулаками. Но кто бы это ни был, жизненный финал у него был один – в челюстях голодных монстров.

К остановке подъехал грязный «Форд Транзит». В тот день автобус опоздал на пять минут, но высказывать претензии было неуместно – уже хорошо, что хоть какой-то транспорт ходил. Автоматическая дверь отъехала в сторону. Николай поднял шарф повыше, вошел в салон и протянул водителю сторублевую бумажку. Это была одна из последних купюр, оставшихся у Николая. Во времена до эпидемии бумажными деньгами он вообще не расплачивался, всегда используя для этого карточку. Все те банкноты, которыми он пользовался сейчас, были из запасов Романа Анатольевича, который безналичному расчету никогда не доверял, опасаясь, что мошенники каким-нибудь способом снимут все деньги с его счета. Но и эти запасы заканчивались.

Поговаривали, что в Самаре уже начали действовать банкоматы. И даже открылось несколько отделений банков. Но Николай в это верил неохотно. Позитивные новости всегда были обманчивы. Люди хотели верить в хорошее, и эта вера часто их подводила. Даже, если слухи были верны, выбраться в Самару ему все равно было проблематично. Нужно найти достойную причину для получения пропуска. Можно было, конечно, сказать, что он хочет проведать дочь и бывшую жену. Но им он даже позвонить не решался, не то, что навестить. Да и, не факт, что это вообще сработает. В пропуске Николаю почти наверняка отказали бы. Вряд ли в Самаре с распростертыми объятиями ожидали экса.

Хмурый, полный мужчина за рулем неестественно вывернул руку, принял деньги, нажал на кнопку и дверь медленно поехала обратно. Автобус неохотно тронулся в дальнейший путь. Николай пробежал глазами по салону, наполовину заполненному пассажирами, увидел свободное место и уселся рядом с тучной женщиной лет пятидесяти, неотрывно смотрящей в окно. Никто от него не отшатнулся, никто не поспешил отсесть подальше и не потребовал у водителя, чтобы Николая высадили. Пассажиры автобуса не были в курсе, что он экс. Николай прятал рисунки на коже под одеждой – в том числе шарфом и перчатками –, а других отличительных особенностей у него не было.

Многих попутчиков он видел не в первый раз. Большинство из них, как и он сам, старались навещать своих близких, оказавшихся в заключении, каждую неделю. Но были и те, кого Николай видел впервые. Возможно, они жили далеко и не могли позволить себе приезжать часто. А может, просто не хотели пользоваться правом на свидание. Наверняка, многим было сложно заставить себя увидеться с тем, кто убил и съел нескольких людей. Пусть даже он был близким человеком – мужем, отцом или сыном.

Всю дорогу в салоне царило молчание. Все десять пассажиров были погружены в свои мысли. Каждый мусолил в голове свое горе. Даже музыка из колонок – какая-то русская попса двухлетней давности – звучала тихо и еле слышно. Водитель, кажется, понимал всю деликатность момента.

Примерно через час «Форд» достиг КПП бывшей базы отдыха, проехал мимо закрытых широких металлических ворот, преодолел еще пару десятков метров вдоль высокого забора и затормозил у аккуратной остановки. Дверь отъехала в сторону и на улицу высыпали все до единого пассажиры. Автобус двинулся дальше. Лагерь не был конечной точкой его маршрута. Дальше «Форд» проезжал еще несколько населенных пунктов (Покровку, Коньково, Звягино) и в итоге останавливался то ли в Похвистнево, то ли в Волчьих Ямах. Но уже порожняком – так уж получалось, что люди пользовались им только для того, чтобы добраться сюда.

То ли в Похвистнево, то ли в Волчьих Ямах водитель делал передышку длительностью в час – ел, курил, дремал – и отправлялся в обратный путь.

Десятка бывших пассажиров, в которую входил и Николай, растянулась в цепочку и направилась к КПП. Все старались держаться друг от друга на расстоянии метра-двух. Николай плелся в хвосте. Причин торопиться не было. Когда-то ему самому довелось побывать в этом лагере в качестве заключенного. Хотя правительство просило не использовать этого слова. Размещенных здесь эксов официально называли «временно изолированными». Но сколько продлится это «временно», никто не знал. Возвращаться за этот забор Николай не спешил. Да, он провел в этом учреждении всего неделю, пока устанавливалось, причинило ли его тело кому-то из людей вред или нет. Но эти семь дней показались ему очень долгими.

Первой в КПП вошла та самая тетка, сидевшая в автобусе рядом с Николаем. Остальные остались снаружи терпеливо дожидаться своей очереди. Кто-то закурил. Кто-то просто таращился себе под ноги. Но никто ни с кем не разговаривал.

«Хорошо хоть дождя нет», – подумал Раскин, осматривая низкое небо в серых облаках.

Минут через двадцать Николай остался на улице один. Выждав некоторое время, он, как и все предыдущие посетители, поднялся по ступеням бетонной лестницы и вошел в будку КПП. Там привычно находилось четверо мужчин в одежде защитного цвета. У каждого на правом рукаве, в районе плеча, была нашита эмблема с большой латинской буквой «икс». Или русской буквой «х». Двое стояли у двери, ведущей на территорию лагеря. У них на плечах висели автоматы. Еще один расположился у турникета. Он ограничивался пистолетом в кобуре. Четвертый, с редкими усиками под маленьким носом-пуговкой, сидел за перегородкой. Через окошко было видно, что он держал в губах стержень от ручки и напряженно дул в него. Николай и сам так делал, еще в школе, когда ручка отказывалась писать.

– Опять без сумки? – сухо поинтересовался тот, что с пистолетом. В один из прошлых своих приездов Николай услышал, что коллеги – или сослуживцы – обращались к нему «Семеныч». Так он его и запомнил.

Николай кивнул. Вопрос не был безосновательным. Все, кто вошел в КПП до Николая, были с сумками и пакетами. Набитыми, по всей видимости, продуктами, теплыми носками, книгами и другими вещами, которые должны были хоть как-то улучшить и скрасить жизнь «временно изолированных». Но Николай всегда приезжал налегке. На первое свидание он привез отцу что-то из съестного, но тот попросил больше так не делать. «У нас трехразовое… А вам там, по-любому, жрать нечего», – аргументировал Роман Анатольевич свой отказ.

Раскин-младший привычным движением достал паспорт и протянул его Семенычу. Тот формально пробежался по страницам и, как всегда, зафиксировал взгляд на синем штампе с тремя буквами «экс» на одной из последних страниц. В прошлые разы он всегда реагировал на эту печать с недоброй ухмылкой, дополняя ее каким-нибудь едким замечанием, вроде: «Надоело на воле, решил вернуться?», или: «По своим соскучился?» Но сегодня просто закрыл паспорт и протянул его мужчине за перегородкой. Сделал он это быстрым, торопливым движением, как будто призывая покончить с формальностями как можно быстрее. Николай даже удивленно вздернул брови. Присмотревшись к остальным, он понял, что сегодня здесь вообще все было как-то не так. Раньше в этом КПП всегда царила атмосфера расслабленности и даже безалаберности. Мужчины переговаривались, шутили между собой, стояли, опершись на стену, или сидели. Сейчас же все были какими-то напряженными. Стояли смирно. Как-то особо крепко сжимали в руках оружие. И молчали. Может, была какая-то проверка и им всем досталось от начальства?

Усатый мужчина за перегородкой взял протянутый ему документ, вынул изо рта стержень, вернул его в ручку и чиркнул ею в уголке большой тетради. Ручка оставила синий след. Довольный собой, мужчина посмотрел на Семеныча, будто ожидая похвалы, наткнулся на хмурый взгляд, потупился и принялся быстро переписывать в тетрадь паспортные данные.

Подняв руки вверх, Николай позволил Семенычу себя обыскать. Сегодня тот справился почти молниеносно.

– Прямо и налево, – коротко произнес Семеныч и вернул Николаю документ. Мужчина за перегородкой поднял трубку стационарного телефона и сообщил, что к Роману Раскину посетитель. Он уже давно выучил, к кому именно приезжал этот удивительный экс, обитающий почему-то на свободе.

Николай произнес общее «спасибо», прошел через турникет и вышел во внутренний двор лагеря.