Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Пятое время года. Избранное

Пятое время года. Избранное
Книга доступна в премиум-подписке
Добавить в мои книги
103 уже добавили
Оценка читателей
4.14

Издание содержит три романа: «Кулинарная книга», «Где валяются поцелуи», «В каждом молчании своя истерика». В них автор попытался расширить идею весны, показав, что она заключается не только в марте, апреле, мае, но гораздо больше в тех, кто нас окружает, кто нас обнимает, целует и насколько вкусны эти поцелуи.

В оформлении издания использована графика и картина Рината Валиуллина «Пятое время года»

Лучшие рецензии
sagenka
sagenka
Оценка:
96

Есть писатели, которые наполнены идеями. Тогда они собирают слова, чтобы облечь эти идеи в форму и выплеснуть их из себя на благо или на горе нам, читателям.
А есть писатели, которые наполнены словами. Тогда они берут тень идеи ( чужую реплику или не оформившийся образ) и украшают ее фразами , любовно обкладывая эту тень узорами из слов.
И вот видишь эту прекрасную субстанцию, тающий во рту белоснежный крем пирожного. И маленькой ложечкой начинаешь вкушать его, ожидая, что внутри встретишься с чудом кондитерского мастерства и будет там и бисквит, пропитанный ромом и сиропом и нежные ягоды...
Но чем дальше, тем глубже разочарование, ведь на тарелке только крем.
Я как то в детстве достала брикет шоколадного масла и стала его есть целиком. Мне казалось несправедливым, что мама такую вкусную вещь намазывает таким тонким слоем на хлеб. Надо ли говорить, что это было последнее шоколадное масло в моей жизни. До сих пор я боюсь последствий от такого блюда:)
Так и эта книга. В ней действительно много изящных и точных конструкций из слов.
Книга вся из цитат про то, как по разному чувствуют и мыслят о любви мужчины и женщины.
Но потом становится ясно, что конструкции самой книги то и нет. Ничего, кроме слов. А от них и от героев уже тошно.
И женщина, которая поначалу казалась такой остроумной, трогательной и лучистой начинает раздражать своим бесконечным нытьем про любовь. Так и хочется ей сказать: Лучана, да займись ты уже делом, отстань от мужика. Уже даже я хочу швырнуть в тебя тарелкой, как же это должно ему то надоесть. То она в постели, то она в тоске. Не человек- паутина слов и вздохов. Он пишет. А она ? Муза? может быть музам так и положено? неудивительно, что музы обычно так быстротечны. Женщина-зефир это так утомительно.
Хотя и от мужчины и его бесконечных разговоров про бесконечные поцелуи хочется уже встать на подоконник и выпрыгнуть в другой мир. Можно даже в книжный.
И эти люди тянули такую волынку 4 года. Вот так изящно и ни о чем?
И тут вдруг оказывается, что все женские мысли сводятся к желанию надеть на себя белое платье на один день, а там и трава не расти. И все женщины это зефир. Даже одна единственная не может избежать этой участи. Она должна быть бесподобной, необыкновенной, ежедневно будить страсть и томно потягиваться. Вот и вся роль женщины, которая отведена ей в жизни. А мужчина должен её Видеть, то есть замечать, обращать на неё внимание, иначе она будет биться в тоске и ускользнет.
Так что либо тонна крема, либо ничего...

Этой бы книге не помешал дух абсурда...

Почему три звезды? Вполне оптимистичная оценка.
Потому что все же в книге что-то есть, даже, если это просто точно подмеченные цитаты из жизни. И она очень под настроение. Может быть, если её читать маленькими порциями, то она показалась бы вполне милой. А шоколадное масло вкуснее мазать тонким слоем на хлеб, чем трескать его в брикете:)

Читать полностью
Lanafly
Lanafly
Оценка:
62
Мысли – жевательная резинка извилин, а выплюнуть – значило сконцентрироваться. Сейчас ее точкой зрения была муха, которая карабкалась по вертикали стекла. «Даже у мух есть крылья», – подумала Лара, когда неожиданно это откровение вспугнул звонок телефона.

Бесспорно, русский язык могуч и многогранен. Багаж его выразительных лексических средств невероятно широк.
Я очень люблю и ценю, когда автор задействует в своём тексте замысловатые метафоры, сочные эпитеты, цветистые сравнения, олицетворения и прочие тропы.
Но есть такое понятие как перебор, too much, безудержное нагромождение красивости. И роман Вилиуллина как раз из подобной серии.

Это надо суметь - так намусорить словами! И не спрашивайте меня о чём сюжет, он полностью теряется и бледнеет на фоне "философствований" героев, изъясняющихся на удивление одинаково, словно под копирку натужно-заковыристо и умопомрачительно... нет, не красиво, а уморительно.

Рассуждения - колючий кустарник с недружелюбными шипам изысканности (по мнению автора)), которые есть не что иное, как попытка вынуть и выложить веером перед читателем все карты писательского (взять в кавычки?) мастерства.
Диалоги - псевдо пинг-понги: нескончаемая, а главное, необоснованная игра слов, когда громадина текста обрушивает на читателя каскады горделиво гарцующих фраз (ой-ой, только бы не заразиться этой авторской манерой письма)))
Хотела написать в таком стиле весь отзыв, но решила не мучить людей)) Всем, я думаю, и так понятно о чём ведётся речь))

Безумно не люблю ставить красные оценки книгам, но тут просто не смогла поступить иначе. Это не стиль, это форменное безобразие.
Что самое обидное, есть в романе парочка вполне годных мыслей и действительно интересных метафор. Но снежная лавина уже упомянутого перебора поглотила их, жадно капая слюной))))

Из сведений об авторе почерпнула, что Ринат - преподаватель СПбГУ филологического факультета (испанский, итальянский языки). Я понимаю, что человек очень многое умеет, но не могу понять его желание продемонстрировать это оптом на 132 страницах моего планшета. Эх, если б можно было хоть немного просеять, выветрить, разбавить эту свалку из фраз...

Чтобы не быть голословной, ниже привожу цитаты. Специально не искала, из подобного... добра состоит вся книга. Приятного чтения!)

Дальше...

...вспомнила Лара про суп, прошла на кухню, подняла крышку. Глянула в глаза супу, тот перекипел, но продолжал нервничать, не зная, на кого выпустить пар.

В салоне стало заметно свободнее, но ненадолго: в автобус вошла пожилая женщина и встала над моей душой. Внутри меня заворочалось благородство, но места уступать не хотелось. Я замазал глаза веками и притворился спящим.
В этот момент в кармане треснул телефон, я достал и показал своим глазам: «Уступи место женщине». «Хорошо», – ответил я Фортуне на автомате и встал, предложив место даме. Совесть была чиста, она сияла, словно оцинкованное ведро.
Я вышел на своей остановке, оставив толпу, в руке ведро, во рту вкус одинокого кофе: «Пожалуй, надо было рискнуть на машине».

Вместе со взрослыми входили и серьезные детские лица, жизнь которых была средней и школьной. Лица сталкивались взглядами и кучковались с одинаковыми по богу, по прибыли, по недостаткам. Мелькали порой унылые, из которых не выбраться, лица трясины, редко-редко – прекрасные мордочки женщин с претензиями на красоту, с губами – на поцелуи. Единицы носили небесные лица: солнечные, в основном же – лунные. Среди них лица-кратеры, ушедшие глубоко в себя, дождливые лица – лужи, канавы, понурые, томные, со стекающей грустью бассетов, и просто олицетворение задниц, с большой поперечной морщиной, стекавшей от самого лба. Общество явно не выспалось, голодное, изможденное. Лица-пепельницы, прожженные не одной гражданской войной и многими бытовыми скандалами, пачки для сигарет, полные ржавых зубов, испепеляющие рубцами, шрамами, авторитетом.

Некоторых я видел только в профиль, они напоминали звенящую мелочь с носом, и одноглазые, полусухие, но гордые, они хронически смотрят вдаль, скрывая обратную сторону медали. Свежие лица хлеба, рыхлые, черствые в панировке бородавок-веснушек. Лица из гипса, из мрамора, асфальтовые. Смотрящие лицемерно в окна очков, мутными аметистами, изумрудами, серыми, как осеннее небо, зрачками – в них равнодушие и безразличие. «Лиц много, – подумал я, когда выходил на своей остановке, – главное, не потерять свое».

– Эта тебе понравится. Ну смотри, – вытащила она свои теплые длинные ноги из-под одеяла, – Давай, теперь свои! – сдвинулась она в постели таким образом, что наши ноги оказались друг напротив друга, – Приложи пятки к моим пяткам. Теперь вместе крутим педали. Поехали! – смеялась она, радуясь тому как механизм из ее стройных и моих волосатых деталей начал слаженно накручивать невидимые километры.
– Куда едем? – звонко просигналил он мне.
– К тебе, – пригрелся мой завороженный взгляд на ее прелестях, сверкающих шелковым треугольником любви, и чувствовал, как во мне поднимается то самое мужское начало, именуемое концом.
– Тогда крути быстрее, женщины не любят ждать.
– Что тебе привезти? Цветов?
– Цветы есть, – подняла она с груди большую белую розу, которых было разбросано великое множество на хлопчатобумажной клумбе постели, – Лучше конфет, моих любимых конфет.
После этих пожеланий, мишки, как по команде, побросали велосипеды. Фортуна осталась лежать на месте, а я накрыл ее своим телом.
– Мишки на Севере не было, взял мишку на мишке, – прошептал я ей в самые губы, будто они отвечали сегодня за слух.
– Где ты нашел? Это такая редкость, – приняла меня в свое лоно она, чувствуя, как я, размахивая тем самым красным шариком, который возникал у нее внизу живота и который был теперь крепко привязан к моему древку, вел Фортуну за собой в вечную страну сексуального запоя.
На паркете темного лакированного пола лежала тень дня, как будто ее кто-то бросил неосмотрительно под ноги и забыл. Стеклянной красной струйкой спокойно разливалась бесполезная беседа, стройность пластиковых ног стола и стульев переплелась со нестройностью людских, но, так или иначе, все оказались заложниками осужденных стен. Одни молчали безответно, другие наполнялись жидкостью, многозначительно целуя сигареты, прикуривали, скрывая в клубах дыма выражение скуки и тоски, видимо, они осознавали: нет истинного в беспредметном, как и преступного в вине. В то время как усталый день гноился солнцем и скитался по задворкам города, его тянуло всеми фибрами в тяжелый сон, однако спать нельзя, потому что для многих это означало ночь промаяться в бессоннице. Он, одноглазый, стоически держался, наблюдая, как люди не переставали пить и есть в им освещенной небольшой квартире мира, закрытой от него редкими кусками ваты, их разговор, где точка зрения делила текст, как запятая, ему был скучен и неинтересен. Мне тоже была неинтересна пьяная болтовня соседей, что без спроса лезла в уши.
Читать полностью
Ileor
Ileor
Оценка:
34

Может, мне стать когда-нибудь солнцем, чтобы ты согрелся мной?
Может, мне стать когда-нибудь твоей болезнью, чтобы ты заметил меня?
Может, мне стать когда-нибудь твоей любовью, чтобы быть хранимой тобой?..

До чего же моя книга! До чего же душе хорошо от нее, до чего же тепло и мягко сердцу! Как сладко утешаться ее словами, как тихо плачется от нежной грусти на ее дождливых страницах, как приятно-тяжело вспоминаются поцелуи.
Все, что можно встретить тягостном ожидании влюбленного человека, есть в ней.

Кому понять, как мороз охватывает кожу, когда встречаешь любимого человека? Кому понять, как невыносимо ждать того, про что знаешь, что оно ни за что не сбудется? Кому понять, каково чувствовать себя замененной, отошедшей хоть на секунду, но на второй план человеком, которого любишь? Тому, кто, наверное, чувствует то же самое. То же, что герои этой книги. Книги в книге. Романа в романе. Жизни в жизни. Поцелуя в поцелуе...

- У меня высушены губы поцелуями наших встреч, даже кофе не смог освежить.
- У меня как бедто небо отняли, кислородное голодание.
- У меня — солнце и землю.
- Я иду и проваливаюсь в воспоминания. И на мне до сих пор твоих теплых объятий платье.
- Не снимай его, слышишь.
- Хорошо, снимешь сам. Я, лишенная без тебя этой буквы и смысла, не могу как следует выразить.

Человек, услышавший хоть раз подобное, может считать, что жизнь его прекрасна. Человек, услышавший хоть раз подобное, может считать, что имеет самое ценное, что есть на свете — другого такого же, который его любит.

Но сколько горя приносит эта любовь, сколько от нее болезней. Как гадко чувствовать себя ненужной, уставшей, надоевшей, больной всеми своими привязанностями, как тяжко хранить в памяти все лучшее, что было, как страшно видеть вокруг себя цветы, поадренные другим и поцелуи, неумело налепленные чужим людям, не родным, а совсем-совсем чужим, незнакомым. Все в жизни можно отдать за то, чтобы не видеть, как родные родных меняют на посторонних, как счастье покрывается слоем пыли в пустых шкафах, как глаза мозолят чужие радости, как валяются ненужные поцелуи.

Но можно все отдать и за то, чтобы, пережив все страхи и одиночества в мире, прочитать тихие слова, написанные истинно любимым:

Цветами будут мои сильные руки. Если ты любишь меня, дай мне в тебя окунуться, не требуя ежеминутно признаний и доказательств любви. Мне как мужчине не надо кричать постоянно об этом. Я молча переживаю свои чувства. Просто прислушайся: с каждым вздохом произношу «я люблю тебя».
Читать полностью
Лучшая цитата
Через несколько минут, милая и вечерняя, вошла Фортуна. Она сразу засунула нос под крышку и закрыла глаза от радости: «Какое счастье, что я не вегетарианка
В мои цитаты Удалить из цитат