– Кофе будешь? – спросил Салли.

– Ну ладно, – грустно ответил Руб. – Я просто не понимаю, почему в этой кабинке ты сидеть мог, а в той нет? – Лицо его раскраснелось от умственных усилий. – И почему на табурете ты сидеть можешь, а в кабинке нет?

Салли расплылся в улыбке.

– Жаль, что я не могу одолжить тебе это колено хотя бы минут на пятнадцать, – сказал он.

– А я бы взял, – серьезно произнес Руб, и его привычная искренность пристыдила Салли. – Мне просто жаль, что за стойкой негде сесть, вот и все. В той кабинке было место для нас обоих.

Теперь уже и Салли, и Касс смотрели на него с улыбкой; Руб не выдержал и уставился в пол. Он был предан Салли и жалел лишь о том, что всякий раз, когда с ними был кто-то третий, в итоге получалось двое против одного, и этим одним всегда оказывался Руб. Салли мог смотреть на него и ухмыляться часами, и когда он так делал, Руб от смущения опускал глаза.

– Мы вернемся к работе? – произнес он наконец, чтобы сказать хоть что-то.

Салли пожал плечами:

– Думаешь, надо?

Руб энергично закивал.

– Окей, – согласился Салли. – Только если ты не будешь слишком переживать.

– Из-за чего? – Руб нахмурился.

– Из-за моего больного колена. Того самого, о котором ты никогда не забываешь. Вот я и подумал, что ты переживаешь, вдруг я снова его сломаю.

Руб не знал, что на это сказать. В голову пришли только два ответа: нет, он не слишком переживает, да, он переживает. Ни тот ни другой не казался правильным. Руб понимал, что ему полагается переживать. Если так, значит, от него ожидали, что он надеется, что они не вернутся к работе, а Руб не мог на это надеяться, потому что он всю эту осень отчаянно скучал по работе с Салли и с большой неохотой работал с кузенами, вывозил мусор (а они с большой неохотой его приглашали). Городские службы Норт-Бата недавно приостановили вывоз мусора, и родственники Руба, долгие годы работавшие в санитарном департаменте, подсуетились и организовали фирму. В прошлом году купили старейший и самый разбитый из трех городских мусоровозов, сделали на двери надпись “СКВИРЗ. ВЫВОЗ МУСОРА” и приготовились к конкуренции на свободном рынке. Помимо водителя, на мусоровозе всегда ездили двое парнишек из семейства Сквирз, они держались сзади на кузове, когда машина, покачиваясь, катила по улицам Бата, а когда останавливалась, спрыгивали, как пауки, и бросались к выставленным на тротуар мусорным бакам. В задней части мусоровоза было всего два места, где удавалось свободно стоять, их занимали братья Сквирзы, и когда Рубу позволили к ним присоединиться, ему приходилось цепляться сбоку. Повороты бывали коварны, и Рубу порой казалось, что кузены только и ждут, когда он сорвется, чтобы не приходилось делить и без того скудную выручку с третьим лишним. Отказать Рубу они не могли, ведь он родственник, но если бы он слетел с мусоровоза на крутом вираже – тут уж сам виноват.

– Я могу выполнять всю тяжелую работу, – предложил Руб.

– Может, тебе и придется, – сообщил Салли.

– Я не против, – ответил Руб, и это была правда.

– Я постараюсь найти нам что-то на завтра, – пообещал Салли.

– Завтра День благодарения, – напомнил Руб.

– Вот и будь благодарен.

– Бутси меня пристрелит, если я в праздник буду работать.

– Она, пожалуй, и так рано или поздно тебя пристрелит, – заметил Салли, – но уж точно не из-за работы.

– Я тут подумал… – начал Руб.

– Правда? – перебил Салли. – И о чем же?

Руб снова потупился.

– Не мог бы ты одолжить мне двадцать долларов? Раз уж мы вернемся к работе.

Салли допил кофе и отодвинул чашку – быть может, ему бесплатно нальют еще?

– Я волнуюсь за тебя, – сказал он Рубу. – Ты это знаешь?

Руб с надеждой посмотрел на него.

– Потому что если ты думаешь, что у меня есть двадцать долларов, чтобы тебе одолжить, ты меня не слушал.

Руб опять уставился в пол. Порой Салли вел себя совсем как мисс Берил, та тоже умела вынудить Руба уставиться в пол. За весь восьмой класс ему от силы раз пять хватило смелости поднять на нее глаза. Он живо помнил геометрические узоры на полу класса.

– Я слушал, – ответил он тем же тоном, каким всегда разговаривал с мисс Берил, когда она припирала его к стенке вопросом, выполнил ли он домашнее задание. – Просто завтра День благодарения…

Салли поднял руку:

– Погоди. Про завтра потом, давай сначала поговорим про вчера. Ты помнишь, что было вчера?

– Конечно, – ответил Руб, хоть и опасался, что вопрос с подвохом.

– Где я был вчера?

У Руба упало сердце. Он вспомнил, что было вчера.

– В Олбани.

– А зачем я ездил в Олбани?

– Насчет инвалидности.

– И что они мне сказали?

Руб молчал.

– Ну же, Руб. Это было только вчера, и я все тебе рассказал в “Лошади”, как только вернулся.

– Я знаю, что тебе отказали. Черт, я все помню.

– И поэтому ты с утра первым делом просишь у меня взаймы?

– Почему ты не можешь просто отказать? – Руб набрался смелости поднять глаза. Разговор их привлекал внимание, в дальней кабинке он надеялся этого избежать, а теперь, похоже, все сидящие за стойкой наблюдали за его унижением. – Ведь не я же сломал тебе колено.

Салли достал кошелек, протянул Рубу десятидолларовую купюру.

– Конечно, не ты, – произнес он уже мягче. – Просто я за тебя беспокоюсь.

– Бутси велела мне купить индюка, вот и все, – пояснил Руб.

Подошла Касс, налила еще кофе Салли, потом Рубу – до краев.

– Ты, наверное, ее не расслышал. Скорее всего, она сказала, что индюк – это ты.

Руб спрятал десятку в карман. Все таращились на него с ухмылкой, с удовольствием наблюдая, с каким трудом он выклянчил десять долларов у лучшего друга. Одного-двух Руб узнал, в восьмом классе они с таким же удовольствием слушали, как он отвечает старой леди Пиплз, что не сделал уроки.

– Вы все сговорились против меня. – Руб несмело улыбнулся, радуясь, что мучения его закончились и можно уйти. – Проще пойти заработать, чем занимать у тебя.

* * *

– Они вчера хотя бы взглянули на твое колено? – допытывалась Касс.

Руб ушел, и через пять минут закусочная опустела. Салли остался один у стойки и смог наконец вытянуть ногу. Трудно сказать, но вроде бы отек немного спал. Утром, пока не расходишься, тяжелее всего. Салли даже не обижался, что Руб не понимает, почему его друг не может ни сидеть, ни стоять сколь-нибудь долго и почему, если сидит, колено ломит, пока не встанешь, и тогда ломота утихнет, но чуть погодя вернется и не уймется, пока не сядешь, вот так и скачешь каждые пять минут туда-сюда, пока не разработаешь ногу и ломота не сменится тупой болью, которая будет сопровождать тебя весь день, как фоновая музыка, впрочем, время от времени ногу простреливает – глухой удар по ободу малого барабана – с такой силой, что отдается и в пах, и в ступню, боль обжигающая до того, что готов рок-н-ролл сплясать.

– Они смотрят не на ноги. – Салли допил вторую кружку кофе и жестом попросил добавки. – Они смотрят на справки. Рентгенограммы. Ноги их не волнуют.

Вообще-то Салли подумывал показать судье свою ногу: подойти к столу, спустить штаны и продемонстрировать красное опухшее колено величиной с софтбольный мяч. Но адвокат Салли, одноногий пропойца Уэрф, убедил его, что это не поможет. Судьи – можно сказать, все до единого – косо смотрят на тех, кто спускает штаны в зале суда, независимо от того, зачем они это делают.

– К тому же, – пояснил Уэрф, – им неважно, как выглядит колено. Есть вещества, от которых и мой протез раздуется, как воздушный шар. Один укольчик – и будешь выглядеть так, будто у тебя началась гангрена, а через двадцать четыре часа отек спадет. Страховые компании не очень-то верят в отеки.

– Да пусть оставят меня на ночь, – ответил Салли. – Пусть продержат меня хоть неделю. Если отек спадет, ставлю всем выпивку.

– Никто не собирается оставлять тебя на ночь, и суд в том числе, – заверил его Уэрф. – И эти ребята сами могут купить себе выпивку. Ты лучше помалкивай. Когда подойдет наша очередь, я сам все улажу.

Вот Салли и держал рот на замке, они прождали все утро, а дело их разбирали от силы минут пять.

– Я больше не желаю видеть этот иск, – заявил судья Уэрфу. – Вашего клиента признали частично нетрудоспособным и возместили ему расходы на переобучение. Больше ему ничего не положено. Сколько можно повторять?

– По нашему мнению, состояние колена моего клиента ухудшается… – начал Уэрф.

– Нам известно ваше мнение, мистер Уэрфлай, – перебил судья, вскинув руку, точно регулировщик. – Как ваша учеба, мистер Салливан?

– Отлично, – ответил Салли. – Даже замечательно. На нужные мне предметы не оставалось мест, и я слушаю курс философии. Те сто баксов, которые я в сентябре потратил на учебники, мне так и не возместили. Обезболивающие мне тоже оплачивать не хотят.

Судья задумался над услышанным.

– В следующем семестре записывайтесь на занятия заранее, – посоветовал он. – И не вините других в том, что вышло так, а не иначе. Если будете продолжать в том же духе, кончите адвокатом, вот как мистер Уэрфлай. Что тогда с вами будет?

И правда, что? Салли и сам не знал. Если честно, не хотел бы он оказаться на месте Уэрфа.

– Но ты ведь от них не отстанешь? – уточнила Касс.

Салли встал, перенес вес на больную ногу, переступил с пятки на носок.

– Уэрф не хочет сдаваться.

– А чего хочешь ты?

Салли задумался.

– Было бы хорошо выспаться хоть одну ночь.

Он направился к двери, но Касс еле заметно поманила его пальцем, и они переместились в дальний конец барной стойки.

– Почему бы тебе не поработать у нас? – негромко предложила она.

– Не стоит, – ответил Салли. – Но все равно спасибо.

– Но почему? – не унималась Касс. – У нас спокойно, тепло, тем более что ты и так полдня здесь торчишь.

Чистая правда, и хотя у Салли было с полдюжины причин не хотеть работать у Хэтти, он подозревал, что ни одна из них не убедит Касс. Во-первых, если бы он работал у Хэтти, он уже не смог бы приходить сюда когда ему заблагорассудится – ведь он и так уже здесь. Он предпочитал находиться по эту сторону стойки, а не по ту, где стояла Касс.

– Во-первых, я вам не нужен, – указал он.

– Руф поговаривает о том, чтобы вернуться в Северную Каролину, – сказала Касс, не глядя на повара, тот сидел возле другого конца стойки, наслаждаясь затишьем, и наблюдал за ними.

– Он говорит об этом уже двадцать лет, – напомнил ей Салли.

– Кажется, в этот раз он настроен серьезно.

– Он всегда настроен серьезно. Половина города собирается уезжать. Но вряд ли уедет – по крайней мере, большинство.

– Я знаю человека, который уедет. – Судя по голосу, Касс не шутила. – На следующий же день после похорон. – Касс и Салли посмотрели на старуху Хэтти, та с улыбкой клонилась вперед, точно мерилась силой рук с самой Смертью и не сомневалась, что победит такого противника. – А может, и накануне.

В ее голосе сквозило такое отчаяние, что Салли сказал:

– Слушай. Если захочешь как-нибудь вечерком куда-то сходить, дай знать. Я с ней понянчусь.

Касс скептически ухмыльнулась:

– Да куда я пойду?

Салли пожал плечами:

– Откуда я знаю? В кино? Не могу же я все за тебя решать.

Касс улыбнулась и ответила, помолчав:

– Надо бы поймать тебя на слове. Просто чтобы посмотреть, что ты будешь делать, когда она описается и попросит ее переодеть.

Салли невольно поежился.

– Вот именно, – понимающе кивнула Касс.

– Пойду-ка я лучше расчищу хозяйскую дорожку, – сказал Салли. – Хотел бы я знать, откуда в этом городе столько старух.

– Ты помнишь, что мы завтра закрыты?

– С чего вдруг? – удивился Салли.

– День благодарения.

– А, да.

Направляясь к двери, Салли заметил, что Хэтти слегка кренится на правый борт, взял ее за плечи и выпрямил.

– Держи спину ровно, – сказал он. – Будешь сидеть в неправильной позе, вырастешь кривобокой.

Хэтти все кивала и кивала – никому, в пустоту. Не дай бог дожить до такого, подумал Салли, лучше уж застрелиться.

* * *

В квартале от закусочной Хэтти двое городских рабочих снимали растяжку, которая с сентября висела поперек Главной улицы и стала предметом насмешек и обсуждений. “ДЕЛА В БАТЕ ИДУТ ↑”, – утверждала растяжка. Кое-кто из горожан стоял на том, что из-за стрелки текст лишается смысла. Там пропущено слово? Или пропущенное слово парит в воздухе над стрелкой? Клайва Пиплза, автора этого лозунга, критика глубоко оскорбляла, и он во всеуслышание заявлял: свет не видывал такого глупого городишки, как Бат, раз люди, живущие в нем, неспособны догадаться, что стрелка обозначает выражение “в гору”. Эта фраза, пояснял Клайв, строится по тому же принципу, что и выражение “Я ♥ НЬЮ-ЙОРК”, а всем известно, что это самая талантливая рекламная кампания в истории, она превратила место, о котором никто не хотел слышать, в место, где все хотят побывать. Любому ясно, что лозунг следует читать как “Я люблю Нью-Йорк”, а не “Я сердце Нью-Йорк”. Сердце – символ, сокращение.

Но жители Бата не купились на этот довод, сочтя, что выражение “в гору” незачем сокращать с помощью символа, ведь оно и без того не шибко длинное. Тем более что транспарант перетянут через улицу и на нем предостаточно места для пяти букв. Многие противники баннера-растяжки Клайва-младшего признавались, что и кампания “Я ♥ НЬЮ-ЙОРК” не вызывает у них восторга. Их еще предстояло убедить, что север штата что-то выиграет от этого баннера, а после того, как он провисел три месяца, еще и владельцев магазинов на Главной улице предстояло убедить, что дела у них и правда идут ↑. Они ждали чего-то осязаемого – например, чтобы заново открыли “Сан-Суси” или заложили первый камень в луна-парке “Последнее прибежище”.

Новая растяжка (“ВПЕРЕД, САБЛЕЗУБЫЕ! РАЗГРОМИТЕ ШУЙЛЕР-СПРИНГС!”) отличалась еще большим оптимизмом. Глагол “разгромите” скорее указывал на растущее недовольство горожан чередой поражений баскетбольной команды, чем на реальную цель. Более привычное “победите” было отвергнуто как недостаточное и банальное. Выбирали между “разгромите” и “сотрите в порошок”. Сторонники последнего отступили, после того как им напомнили, что два слова слишком длинно и в Бате уже есть прецедент – с заменой “в гору” на стрелку.

Новый баннер также сулил воскресить еще один спор, на этот раз из-за грамматики. Почти тридцать лет назад, когда от футбола пришлось отказаться по причине послевоенного сокращения населения городка и прочие команды старшей школы продемонстрировали неспособность тягаться с главным своим соперником, Шуйлер-Спрингс, директор решил, что пора изменить название школьной команды (“Антилопы”) на более грозное – в надежде, что юные спортсмены Бата станут грозой Шуйлер-Спрингс. Тем более что в радиусе полутора тысяч миль от Бата нет ни одной антилопы и единственное, чем славятся эти животные, – умением убегать. Организовали конкурс “Придумай имя команде”, и родилось название “Саблезубые тигры”, а все эмблемы с антилопами перерисовали за счет города. Как и следовало ожидать, ничего путного из этого не вышло. Болельщики мигом сократили название до “Тигров”, директор счел, что оно заурядное, не вдохновляет и нарушает правила конкурса. Главное в саблезубом тигре – его зубы-сабли, которых нет у обычных тигров; директор упирал на то, что название нельзя искажать, пусть даже в обычном разговоре. Он потратил уйму денег на перерисовку эмблем, хотя зубы у тигров и смахивали на моржовые бивни.

Но мало того, на редакционной странице “Еженедельника Норт-Бата” разгорелся спор, как должен звучать лозунг: “Вперед, саблезубы!” или “Вперед, саблезубцы!” Что будут кричать чирлидеры, подзадоривая зрителей? Директор заметил, что “саблезубы” звучит претенциозно, глупо и стоматологично. Преподаватель английского языка и литературы с ним не согласился, заявив, что “саблезубцы” – еще один признак эрозии английского языка, он даже пригрозил подать в отставку, если от него и его коллег потребуют одобрить столь омерзительный новояз. Чем вы там недовольны? – вопросил школьный библиотекарь в следующем письме в газету. Не вы ли еще недавно умудрились написать “антилопы” через “е”, и если бы не бдительность типографии, транспарант так и вышел бы? Переписка продолжалась несколько недель. Последнее слово осталось за Берил Пиплз, вот уже двадцать лет таившей злобу на директора за то, что он, поддавшись на уговоры, позволил переименовать курс истории в средних и старших классах в “обществоведение”: она напомнила согражданам, что саблезубые тигры вымерли. И это наводит на размышления, указала миссис Пиплз.

На новом транспаранте все-таки написали “ВПЕРЕД, САБЛЕЗУБЫЕ! РАЗГРОМИТЕ ШУЙЛЕР-СПРИНГС!”, и те, кому предстояло натянуть его над улицей, уделяли ему куда больше внимания, чем старому транспаранту, посеревшему, истрепанному ветром, тем более что после матча, который пройдет в выходные, возвращать его на место не планировалось. В понедельник после Дня благодарения всегда развешивали рождественские гирлянды. И пока все взгляды были прикованы к новому транспаранту – рабочие и зеваки перекрикивались, указывая друг другу, как укрепить растяжку, чтобы она висела ровно посередине улицы, точно их халтура могла повлиять на исход игры, – старый транспарант валялся в грязи на проезжей части. Удостоверившись, что новая растяжка надежно закреплена, рабочие слезли с лестниц, один из них подобрал конец старого транспаранта, но тут мимо проехала машина, веревка транспаранта намоталась на заднее колесо, машина проволокла его за собой по Главной и скрылась из виду. Салли – он, как и обещал, чистил от снега дорожку мисс Берил – поднял глаза и увидел ползущий мимо транспарант, хотя и не понял, что это.

* * *

Как ни противна была Салли сама мысль об этом, надо было разыскать Карла Робака, тот задолжал ему денег, а отдавать не спешил. Салли прекрасно знал, что из этого выйдет. Он снова пойдет работать к Карлу, хоть в августе и поклялся, что этому не бывать. И ладно бы поклялся только себе, но ведь и Карлу, а тот лишь ухмыльнулся самодовольно и ответил: “Посмотрим”.

Карлу Робаку были все тридцать пять, и, по мнению Салли, он вознамерился в одиночку исчерпать запасы везения, остававшиеся в их невезучем городке. Не далее как в этом году он выиграл в двух церковных лотереях и одной ежедневной (то есть всего три раза). Пятью годами ранее, когда недвижимость в Бате как раз начала расти в цене, Карл на часть денег, унаследованных после смерти отца, приобрел трехэтажный викторианский особняк на Глендейл; фактически дом достался ему за выплату налоговых недоимок и небольшой суммы по ипотеке, остававшейся к 1940 году, когда пожилой владелец дома скончался, не оставив завещания (родных у него не было). Но мало того. Первым делом Карл поднялся на чердак и нашел там коробку старых монет общей стоимостью в сорок тысяч долларов. С таким везением не слабо испражниться в раскачивающееся ведро.

Карлов красный “камаро” стоял возле его трехэтажного офиса в центре города, прямо перед служебным “эль камино”. Салли припарковал свой пикап вторым рядом, заперев обе машины Карла. Еще не хватало, чтобы он вышел через черный ход, когда тот, кого он не желает видеть, войдет с парадного.

– Когда ты уже разоришься на лифт, жмот ты этакий? – крикнул Салли, едва добрался до верхней площадки и распахнул дверь с табличкой “«Тип-Топ». Строительная компания К. И. Робака”.