Хорошая новость заключалась в том, что колено болело не так уж сильно; Салли в который раз подивился нелогичности собственного тела. После тяжелой работы колено вело себя почти как здоровое. Но завтра утром – Салли знал это по опыту – он поплатится за все.

А это значит, что первым делом придется наведаться к Джоко. У Салли почти закончился тайленол-3, или что он там принимает. Джоко не всегда раздавал облегчение в пузырьках с этикетками. По крайней мере, когда Салли требовалось что-то от боли, Джоко не утруждал себя такими формальностями, как рецепт врача. Если у него было то, что, по его мнению, могло заинтересовать Салли, Джоко просто совал в карман его куртки яркую пластмассовую баночку с таблетками и шептал ему инструкцию по применению: “На. Прими эти”.

Внизу, в прихожей, Салли дожидалась мисс Берил в халате и тапочках. В дверях своих комнат она всегда казалась еще более крохотной и похожей на гнома. В руках у нее была пачка писем, Салли с первого взгляда определил, что не меньше половины точно можно смело выбрасывать. Порой он неделями не проверял почтовый ящик, а достав накопившееся, бегло просматривал и отправлял в мусор. Те, кому нужно с ним связаться, оставляли ему весточку в “Лошади”. А с теми, кто не додумался так поступить, поскольку плохо его знал, скорее всего, и общаться не стоило. Кредитных карт у него не было, коммунальные услуги входили в арендную плату, которую он отдавал мисс Берил, так что из-за счетов ему беспокоиться не приходилось. По мнению Салли, почтовая служба не имела к нему ни малейшего отношения. Его фамилия даже не значилась на почтовом ящике, он специально не стал писать ее там, чтобы не поощрять почтальона. Мисс Берил время от времени собирала почту и совала ему, вот как сейчас, причем письма, которые считала важными, обязательно клала сверху. Конверт, лежавший сверху этой конкретной стопки, смахивал на уведомление от налоговой службы Норт-Бата, несомненно напоминавшей Салли об обязанностях, касавшихся недвижимости, которая отошла к нему после смерти отца. Салли даже не удосужился открыть конверт, чтобы проверить, так ли это. Остальные просмотрел, чтобы убедиться, что среди них нет пособия по нетрудоспособности. Один раз он уже выкинул чек в мусор, поспешив избавиться от ненужных писем.

– У вас не найдется ручки, миссис Пиплз? – спросил Салли, хотя отлично знал, что она держит полдюжины ручек в стаканчике у двери.

Она явно предвидела эту его просьбу и с неодобрением сунула ему ручку. На конверте с уведомлением из налоговой Салли написал крупными буквами: “ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ”, а остальные конверты выбросил в декоративную мусорную корзинку, стоявшую у двери в покоях домохозяйки.

– Ты самый нелюбопытный человек на свете, – как обычно в таких случаях, заметила мисс Берил. – Тебе разве не говорили, что пытливый ум стремится к познанию?

– Может, вам просто больше везло с почтой, чем мне, – ответил Салли. – На моей памяти мне присылали разве что повестку в армию, свидетельство о разводе, требование явиться в суд в качестве присяжного заседателя и полдюжины разных угроз. И ни единой хорошей новости, которой я и без того не знал бы, потому что мне уже ее сообщили.

Мисс Берил покачала головой, посмотрела на квартиранта.

– Но выглядишь лучше, – сказала она.

– Чем что?

– Чем когда пришел, – пояснила мисс Берил, поджидавшая Салли возле окна.

– День выдался длинный, Берил, – признался Салли.

– С возрастом дни становятся длиннее, – предупредила она. – Я читаю книг пять в неделю, чтобы убить время. Правда, некоторые до середины. Как только понимаю, что уже это читала, откладываю книгу.

– Кто сказал “Нам подобает к недоступному стремиться”? – Салли вдруг вспомнил высказывание Карла.

– Я, – ответила она. – Я повторяла вам это весь восьмой класс. А до меня это сказал Роберт Браунинг. Правда, всего один раз, но ему больше повезло с публикой.

– В каком классе он вел уроки? – спросил Салли.

– Спорим, что ты не помнишь, как там дальше, умник.

– Я думал, это все, – честно признался Салли.

– У тебя сегодня были гости, – сказала мисс Берил.

– Правда? – удивился Салли. Гости у него бывали редко. Все знакомые знали, что его проще застать у Хэтти, в “Лошади” или у букмекера.

– Молодая женщина с огромной грудью и маленькой девочкой.

Понятия не имею, кто это, хотел было ответить Салли, как вдруг догадался.

– Маленькая девочка была косая на один глаз?

– Да, косая, бедняжка, – подтвердила мисс Берил. – А мать у нее такая губастая и грудастая.

Не очень-то справедливое мнение о Джейни, дочери Рут, подумал Салли, хотя, пожалуй, довольно точное первое впечатление.

– Люди чем дальше, тем больше меня раздражают, – продолжала мисс Берил. – Я уже готова ратовать за смертную казнь для тех, кто жестоко обращается с детьми. А ведь раньше согласна была и на то, чтобы таким всего лишь отрубали ноги. Теперь же хочу стереть их с лица земли. Если так будет продолжаться, я скоро начну голосовать за республиканцев.

– Вы явно озлобились к старости, миссис Пиплз, – в тон хозяйке пошутил Салли, хотя и чувствовал, что встреча с Джейни ее расстроила. – Она не сказала, что ей нужно? – спросил он с некоторой опаской, хотя и сомневался, что дочь Рут откровенничала с мисс Берил.

– Кажется, она очень обрадовалась, что тебя нет дома, – сообщила ему мисс Берил. – У меня сложилось впечатление, что она сбежала от негодяя-мужа.

– Вполне возможно, – признался Салли и вспомнил, что летом, когда Джейни впервые сбежала от мужа, Салли предложил Рут отправить Джейни с дочкой к нему, там-то муж вряд ли станет искать. – Она вышла за какого-то прохвоста из Шуйлер-Спрингс, его то и дело сажают в тюрьму.

– Что ж, – сказала мисс Берил, – хорошо, если так. А то я сначала подумала, это ты обрюхатил девицу.

– Девицы на меня уже не смотрят, Берил, – ответил Салли, и в мыслях его, как уже не раз за день, невольно мелькнул образ Тоби Робак. – Хотя я был бы не прочь, чтобы одна-другая посмотрела.

– Вы нахал, сэр, – сообщила ему мисс Берил. – Мне всегда хотелось сказать это мужчине.

Салли кивнул, соглашаясь с обвинением.

– Я думал, вы и так за республиканцев.

– Нет, – ответила мисс Берил. – Клайв-младший – да. И отец его тоже был республиканцем. Клайв-старший во многом отличался исключительным упрямством.

– Но в целом был человек неплохой, – напомнил Салли.

– Да, – задумчиво согласилась мисс Берил. – Я скучаю по нашим спорам. Мне жизни не хватило бы убедить его принять мою точку зрения. Иногда я думаю, он и умер-то, лишь бы не признавать, что я права.

Салли ушел, мисс Берил вернулась в кресло в гостиной, где читала. Кресло располагалось напротив телевизора, но включала она его редко. На телевизоре стояли фотографии Клайва-младшего и старшего, теперешней и прежней звезды ее небосклона.

– Ты и правда бывал упрям, – сказала мисс Берил мужу.

Клайв-старший никогда не умел выражаться ясно и едва ли не в каждом споре проигрывал мисс Берил, обладавшей достаточным интеллектом и красноречием, чтобы припереть его к стенке и добить, так что Клайв-старший с ранних пор их брака научился не объяснять свою логику женщине, которая не погнушалась бы указать ему, в чем именно он ошибается. “У меня свои резоны”, – привычно отвечал он и сопровождал эту фразу загадочным, как он полагал, выражением лица.

Он и умер с этим выражением на лице, таким его и застала прибывшая на место аварии мисс Берил. После того как юная Одри Пич, ударив по тормозам, впечатала его в ветровое стекло, Клайв-старший качнулся обратно на сиденье, неестественно вывернув голову из-за перелома шеи. Казалось, он задумался о чем-то. Он словно бы говорил: у меня свои резоны, и в последние двадцать пять лет, оставшись без мужа, мисс Берил в одиночестве размышляла над ними.

– А ты… – сказала она сыну и осеклась.

В руке мисс Берил по-прежнему держала письмо, которое Салли пометил “ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ”. Она, и не открывая его, знала, что в нем. В металлической коробке в ее спальне лежала целая картонная папка с надписью “Салли”, и, перед тем как лечь спать, она положит этот конверт к остальным.

– Я все делаю правильно, – вслух сообщила она двум Клайвам. – Так что молчите.

* * *

Таверну “Белая лошадь” Салли ценил еще и за то, что с фасадной стороны окно прикрывала неоновая вывеска “Пиво «Блек лейбл»”, давным-давно не работавшая. Поэтому Салли мог заглянуть внутрь, прежде чем принимать решение. Бывали вечера – и сегодня выдался как раз такой, – когда ему не хотелось связываться. Ему хотелось поужинать и лечь спать. Одно пиво, может, и неплохо, но где одно, там и пол-ящика. Сегодня Салли хватило беглого взгляда, чтобы убедиться – заходить не стоит. В таверне ожидаемо сидел Уэрф, явно готовившийся прочесть Салли нотацию о том, что учебу бросать нельзя и возвращение к работе все испортит. В ближнем углу барной стойки – куда менее ожидаемо – бросил якорь Карл Робак: дурной знак. Карл обычно пил-гулял в Шуйлер-Спрингс, а в “Лошадь” заглядывал, только если кого-то искал. Как правило, Салли. А он отлично знал: если Карл его ищет, лучше не находиться. Да, Карл действительно должен ему половину дневной ставки, но вряд ли явился поэтому. Кенни, его отец, тот действительно искал тех, кому должен, но Карл – только тех, кто задолжал ему самому. Может, конечно, он здесь потому лишь, что его не пустили домой, но Салли решил не рисковать.

Когда Карл слез с табурета и направился в туалет, Салли отпрянул от окна, потом вновь заглянул и увидел, что Карл скрылся в уборной. Прежде Салли как-то не обращал внимания, а сейчас вдруг заметил, до чего все-таки Карл похож на отца, хотя Кенни был в два раза толще и для бабника не вышел лицом. Салли даже пожалел, что в мужском туалете сейчас мочится не Кенни, а его сын. Если бы это был Кенни, Салли не прочь был бы заглянуть в таверну. О человеке, который не затаил на тебя злобу после того, как ты спалил его дом, можно сказать многое.

Кроме “Лошади”, в этот час могла работать разве что пиццерия “У Джерри”, находилась она по соседству, там обычно собиралась молодежь. В иное время Салли предпочел бы жирный бургер в “Лошади”, но у входа в пиццерию не было ни души, и Салли решил попытать счастья. В конце концов, может статься, в канун Дня благодарения молодежь сидит по домам и музыкальный автомат, из которого обычно орет тяжелый металл, в кои-то веки молчит. Тем более Рут наверняка на работе, а ему все равно придется рано или поздно с ней объясниться. Может, у нее сегодня праздничное настроение. Может, если Салли увидит ее, перестанет думать о Тоби Робак. Вдруг так и будет. И неплохо бы все же узнать, зачем заезжала Джейни.

К счастью, в пиццерии было пусто. Салли выбрал кабинку, которую не видно с улицы и подальше от музыкального автомата, тот хоть и молчал, но сердито мигал красными огоньками, будто в непривычной тишине набирался силы и злости.

– Салли! – прогремел голос с кухни. – Слава богу, что мы не закрылись!

Голос принадлежал Винсу, хозяину пиццерии “У Джерри”. Джерри, брат Винса, держал точно такую же пиццерию в Шуйлер-Спрингс, называлась она “У Винса”. Дела в Шуйлер-Спрингс шли получше, и тот из братьев, кто выигрывал пари на баскетбольный матч Бат – Шуйлер, весь следующий год управлял пиццерией в Шуйлер-Спрингс. Винс десять лет кряду ставил на альма-матер, Бат, и лишался возможности управлять более доходным заведением. Джерри всегда давал брату фору, но этих очков не хватало. Братья были высокие, дородные, и волосы на груди росли у них куда гуще, чем на голове. С годами Джерри и Винс сделались так похожи, что их стали путать – и потому, что внешне они напоминали друг друга, и потому, что последние десять лет каждый из братьев управлял пиццерией другого. Лишиться лица Винс боялся куда больше, чем своей пиццерии из-за проигранных пари, Салли это почувствовал и стал называть его именем брата.

– Меня сегодня обслужат? – крикнул Салли и постучал перечницей по стенке кабинки.

Дверь кухни распахнулась, и вышла Рут. Настроение у нее было явно не праздничное. Она не сразу заметила Салли в дальнем конце зала.

– Что толку посылать в колледж человека, который даже читать не умеет? – спросила она, имея в виду табличку “ЭТА ЧАСТЬ ЗАКРЫТА” на полу в центре зала.

Салли, сказать по правде, не обратил внимания на табличку. Он всего лишь нашел место, где никто не увидит его с улицы и не посчитает себя обязанным составить ему компанию.

– Извини, – сказал он. – Я просто хотел сесть подальше от музыкального автомата. И в колледже я уже не учусь, – добавил он, когда Рут приблизилась.

– Да я уж слышала, – ответила Рут. – Уэрф заходил, искал тебя.

Она намеренно стояла над ним, вместо того чтобы сесть в кабинку, как сделала бы, если бы не злилась на него. Салли догадывался, что рано или поздно они поругаются из-за того, что он вернулся к работе, но не сейчас. И это ему тоже нравилось в Рут. Она всегда знала, когда надо промолчать, не говорить, что думает. А не нравилось ему умение Рут и без слов дать понять, что именно она думает. Вот сейчас, например, она думала, что с его стороны было глупостью вернуться к работе, и, пожалуй, это действительно так. Ты еще пожалеешь, думала Рут; что ж, скорее всего, Салли и правда пожалеет.

– От тебя вкусно пахнет, – сказала Рут и наконец села в кабинку.

– И от тебя. – Салли ухмыльнулся. – Всегда любил запах пиццы.

Рут молчала, кивала, улыбалась понимающе и неприятно, такая улыбка не сулила ничего хорошего. Но Салли тянуло к ней, и ему хотелось, чтобы они скорее уж поругались – лучше рано, чем поздно – и быстренько помирились: ему не хватало Рут.

– Запах молодости, – сказала она. – Вот что ты любишь.

Странное замечание, даже по меркам Рут; Салли, прищурившись, посмотрел на нее, силясь понять, в чем дело. Рут действительно была на двенадцать лет моложе Салли, но по ее голосу он догадался, что она говорит не о себе.

– Ну что, – продолжала она после неловкого молчания, – как поработалось?

– Тяжко.

– Тяжко тебе сегодня пришлось, да? – Понимающая улыбка сменилась злорадной ухмылкой. Рут с наслаждением наблюдала, как Салли ежится под ее взглядом, косится на нее.

– А можно мне тоже поучаствовать в разговоре? – спросил Салли. – Который ты ведешь без меня?

– Я всего лишь спросила, как прошел твой день, – ответила Рут. – Думала, вдруг ты встретил старую знакомую. То есть, прошу прощения, молодую знакомую.

Салли догадался, в чем дело. Кто-то видел, как Тоби Робак подвезла его до центра, и сообщил Рут, а она – еще до того, как Салли в августе бросил работу и записался в колледж, – уже как-то раз обвинила его в том, что он неровно дышит к жене Карла. Это, конечно, правда, но от этого обвинение Рут удивило Салли не меньше; он часто гадал, не экстрасенс ли она. Раз-другой он даже обозвал ее ясновидящей, на что Рут ответила: не нужно быть ясновидящей, чтобы видеть тебя насквозь.

– Ты заметила, – сказал Салли, – мы с тобой уже столько лет вместе, что городские сплетники воспринимают нас так, будто мы женаты. Раньше они говорили Заку о нас с тобой. Теперь сообщают тебе, чем я занимаюсь. Даже любопытно, что именно тебе сказали?

– Отношения у вас явно какие-то извращенные, – продолжала она гнуть свое. – Вместо любовной прелюдии вы боретесь в грязи.

Салли улыбнулся.

– У меня и на прелюдию-то уже нету сил.

– Вот и хорошо, – серьезно ответила Рут. – Я бы расстроилась, если бы ты бросил меня ради чирлидерши. Что будешь есть?

– Лингвини, – пропел с кухни Винс. О его слухе ходили легенды. Поговаривали, будто однажды он вышел из своей наполненной паром кухни, пересек зал своего шумного заведения, растолкал локтями орущий молодняк и разнял драку еще до первого удара; позже Винс объяснил, что слышал их разговор. – Он будет лингвини с венерками^[11]. Я выкидываю две дюжины венерок в неделю, черт подери, чтобы он, заглянув к нам раз в месяц, заказал лингвини.

– А тебе не приходило в голову, что я могу заказать другое? – крикнул Салли кухонной двери. – И если пять лет назад ты всучил мне полдюжины тухлых венерок, это вовсе не значит, что я и впредь захочу лингвини.

– Неблагодарный! Если бы не ты, я бы сроду не купил ни единой венерки, – проревел Винс. – Заказывай что хочешь. Мне же меньше работы. Я-то собирался рыться в помойке, искать для тебя ракушки.

– Тогда я все-таки буду лингвини, – сказал Салли. – Я съем и отраву, если ради этого тебе придется попотеть.

– В этом весь Дон Салливан. Не убегай, когда закончишь, – предупредила Рут.

– Все в порядке?

– Не совсем.

Рут кивнула на закрытую дверь кухни: что бы ни случилось, она не хочет обсуждать это в пределах досягаемости радара Винса. И это встревожило Салли – немного найдется такого, что Рут не готова обсуждать при Винсе.

Салли съел примерно половину лингвини, когда зашел Уэрф, встал посередине зала, развернулся на протезе и уже собрался уходить, как вдруг заметил Салли, сидящего в одиночку в закрытой темной части пиццерии.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил он, неуверенно опускаясь на скамью; глаза у него были красные. Судя по виду, Уэрф прилично набрался.

– В кои-то веки пытаюсь спокойно поужинать, – ответил Салли.

Уэрф участливо кивнул, явно уверенный в том, что слова Салли никоим образом к нему не относятся. Снял шарф, перчатки, положил на подоконник к горшку с фикусом.

– Я видел, как ты заглянул в окно “Лошади” и исчез. Я, наверное, раз пять прошелся по улице туда-сюда, пытаясь понять, куда ты делся.

Салли накрутил лингвини на вилку.

– Не стоило, Уэрф.

– Я боялся, что после вчерашнего у тебя появятся черные мысли, – продолжал Уэрф. Он с собачьей надеждой смотрел, как Салли подносит вилку ко рту. Уэрф, чьи мозги туманил алкоголь, вечно все забывал. Часто он забывал поесть. Пища редко манила его, разве что он видел, как ее поглощают. Тогда на его лице появлялось тоскующее выражение, точно он вдруг вспомнил об утраченной любви.

– Помоги мне доесть, – предложил ему Салли. Кабинка была рассчитана на двоих, второй прибор Рут убрать не удосужилась, и Уэрфу требовалась только тарелка. А поскольку Салли доел салат, то миску из-под него подвинул Уэрфу; тот вылил остатки масла и уксуса в горшок с фикусом. Ложкой и вилкой Уэрф переложил в миску ровно половину оставшихся лингвини.

– Ты съел все венерки? – уточнил он, вглядевшись в пустые ракушки, которые Салли сложил стопкой.

– Я тебя не ждал, – ответил Салли.

– Я хотел всего одну, – сказал Уэрф. – Терпеть не могу эту слизкую дрянь, но мне все кажется, что однажды, к моему удивлению, мне понравится.

– Вот и хорошо, что ни одной не осталось. Мне они нравятся всегда. – Салли придвинул к Уэрфу корзинку с хлебом.

– Не жадничай. – Уэрф указал вилкой на Салли. – Жадность не украшает.

– Окей, – сказал Салли.

– Венерка пусть и мелочь, – пояснил Уэрф, – но дело принципа.

– Давай я закажу тебе венерок, – предложил Салли. Делать этого он не собирался, но Уэрфа было легко устыдить широким жестом.

– Кухня закрыта, черт побери! – рявкнул Винс.

– Старые добрые уши-локаторы, – сказал Уэрф. – Правительству следовало бы поставить его на вершину горы, чтобы ловить сигналы из дальнего космоса.

– Точно, там ему самое место, – подтвердил Салли.

Из кухни не донеслось ни звука. Минуту спустя вышла Рут и положила перед Уэрфом венерку. Сырую, с плотно сомкнутыми створками.

– Как ты терпишь этого сукина сына? Ему же нельзя доверять, – сказал Уэрф.

– Легко, – ответила Рут. – Я его и не вижу.

– Я слышал, ты вернулся к работе, – начал Уэрф, когда она ушла.

Салли отодвинул тарелку на середину стола.

– Тебе будет приятно узнать, что справился я не так уж и плохо. Работать мне нравится куда больше, чем разговаривать с судьями.

Уэрф скривился.

– Да, вчера действительно выдался неудачный день, – признал он, имея в виду последний визит в суд, – но мы доконаем этих мудаков. Мы еще не перепробовали кучу вариантов, и однажды нам обязательно попадется судья, который хоть раз в своей никчемной жизни поступит по совести. И тогда мы наконец получим свое.

– К тому времени мне будет семьдесят и я уже пять лет буду мертв.

– Видишь, – Уэрф снова указал на него вилкой, – это и есть черные мысли. Я думал, мы договорились: ты останешься в колледже, чтобы выиграть время. В кои-то веки поступи разумно. Подожди. Если выяснится, что ты работаешь, нам кранты.

– Это черные мысли, Уэрф, – парировал Салли.

Уэрф вздохнул, покачал головой:

– Зачем я вообще с тобой связался?

– Хороший вопрос. Иди домой и подумай об этом.

Они с ухмылкой смотрели друг на друга.

– Охренеть, – сказал Уэрф.