Кэптин встретился взглядом с Рокой и, не отрываясь, смотрел на него. Это навеяло воспоминания о зале собраний в Хальброне – с ножом у тела жрицы и вождем, испытывающим решимость мальчика.

О да, хотел сказать Рока, я убью ее, ямный вождь. Я убью тебя, и твоего короля, и весь мир, прежде чем подведу Бэйлу, прежде чем стану еще одним страдающим, бессильным рабом вроде тебя.

Но он не говорил на их языке, поэтому всего лишь зарычал. При этом звуке девушка вздрогнула, ее осторожную улыбку погасил страх.

Рока отлично знал, какой эффект он производит на женщин. Он предполагал, что, возможно, в этом новом мире на него будут смотреть по-иному. Но теперь он знал: было глупо на это надеяться. Он взглянул на свою окровавленную одежду и скованные кандалами ноги, на кучи собственных нечистот в углу комнаты. Здесь он был чудовищем, гниющим в глубинах ада, и потому он не винил гостью.

Глаза Кэптина остекленели, но его рука напряглась, и он подтолкнул девушку вперед.

Рока не знал точно, что они задумали. Возможно, хотели, чтобы она посидела с ним и напомнила ему о жизни и возможности чего-то большего, чем просто бои с другими людьми на арене. Когда она подошла ближе, а он ничего не предпринял, несколько зрителей рассмеялись и сделали резкие движения бедрами.

Гостья положила дрожащую руку себе на плечо и сбросила ткань на замызганный пол. Моргая, Рока уставился на ее наготу – абсолютную, за вычетом золотых колец на запястьях и лодыжках.

Глаза его бездумно принялись блуждать. Они исследовали женскую плоть, задерживаясь то на одной ее части, то на другой, так что у него запылало лицо. Первый раз он видел женщину без одежды, за исключением своей матери. И внезапно он все понял.

Эта мысль повергла Року в оцепенение. Они намереваютсясвести их, как собак или лошадей.

Он слыхал о мальчиках-изгоях, подвергавшихся подобным издевательствам в Аскоме, хотя никогда этого не видел. И это были всего лишь мальчишки.

В Аскоме вот так овладеть женщиной было столь тяжким преступлением, столь глубоким пятном, что виновный мужчина вечно страдал бы в посмертии.

«Разве у вас нет матерей? Дочерей? – подумал с ужасом Рока. – Разве нет законов, запрещающих подобное? Да вы люди вообще?»

– Я убью ее после, – шепнул Букаяг, – так что наш тюремщик не увидит слабости. – Он облизнул губы. – Теперь уже очевидно: нет богов, которых следует бояться.

Рока вздрогнул от слов брата. Они не принадлежали конкретно ему, но все равно исходили изего уст.

Делать все, что им заблагорассудится, – слабость. И этот поступок – зло. Я тебе не позволю.

Букаяг сжал их общие руки в кулаки и поерзал о стену.

–Почему нет? – прошипел он, и яд, скрытый в его словах, удивил и напугал Року. Кэптин от этого звука встрепенулся, а девица побледнела.

Потому что она могла бы быть нашей матерью. Нет никакой разницы. Что за мужчины, если они не защищают своих матерей и дочерей от таких посягательств?

–Мужчины-изгои! – Букаяг загремел своей цепью. – Я даже ни разу не прикасался к женщине, кроме как для убийства, брат. Дай мне это. Все женщины – дочери, все – матери. Что с того? Наша мать мертва.

В наступившей тишине Рока не находил слов, но его ответ был ясен. Букаяг встал и пнул мертвого пса через всю яму.

– Я принимаю твою боль, убиваю твоих врагов. И что получаю взамен? Мы в этойяме из-за тебя. Нам следовало уже убить этих жирных свиней и сбежать. Теперь мы застряли в этом гребаном капкане из камня и умрем здесь. Я хочу женщину до того, как обращусь в ничто. Я хочу ее. Я хочу этого. Дай мне это!

Рока вздохнул и взял свое тело под контроль. Его брат в чем-то был прав, но это не имело значения. Рока не допустит, чтобы последним, что он сделает в жизни, стало подчинение и пытка. Он видел, что от девушки и надзирателя исходит страх, а от людей наверху – недоумение. Тишина длилась, и Рока почувствовал, как Букаяг тщетно сопротивляется ему.

Я могу навредить тебе, братец – так, что сможешь уразуметь даже ты. Но ты не можешь навредить мне, не в моей Роще. Не забывай об этом.

– Я не забыл, – выдавил Букаяг.

Теперь Рока захватил контроль и утихомирил брата. Он прислонился спиной к стене, как после убийства собак, словно ему было все равно – словно девица его не интересовала.

Король не ждал долго, прежде чем указать вперед, сверкая от удовольствия глазами. Его приятели теперь стояли, почти забыв о еде и питье.

Кэптин покраснел, и на его лице мелькнули образы вождя Каро: честь обоих была растоптана из-за страха и слабости. И, как и Каро, он подчинился. Он подтолкнул девушку вперед – возможно, сильнее, чем намеревался, в действительности злясь на самого себя.

Дрожа, она подалась вперед. Опомнилась и протянула руку, пытаясь дотронуться до груди Роки; в ее глазах блестели слезы.

Извини, подумал Рока, жалея, что не может этого сказать. Я не желаю тебе зла, но ты должна отказаться. Прошу, откажись и прими любое наказание, которое последует, даже если это означает твою смерть. Умри от их рук, прекрасная кузина, а не от моих. Будь храброй здесь и сейчас, когда это важно, ибо храбрые живут вечно, и в смерти будешь поистине свободна.

Он снова низко зарычал, но она проигнорировала это. А затем потянулась вниз, к выпуклости между ног Букаяга.

– Нет, – сказал Рока на своем родном языке и покачал головой.Не делай этого, почти взмолился он, не заставляй меня выбирать.

Она гротескно улыбнулась сквозь слезы; макияж у нее на лице застывал или стекал. Она отбросила назад свои длинные, густые волосы и потерлась о его тело в отвратительной попытке соблазнить.

Какое-то мгновение он бездействовал, отлично отдавая себе отчет, почему его брат хочет ее. Рока тоже был юношей. Он чувствовал зов похоти, тоску и печаль из-за отверженности и одиночества. Но этим чувствам не помешать его цели.

Он стиснул кулаки, зная: сейчас Букаяг ему не поможет. Ему придется видеть и чувствовать, и вплоть до самой своей смерти помнить, как жизнь покидает тело девушки. И возможно, он задолжал ей это. Возможно, помнить подробности о мертвых – долг живых.

Он поднял руки и схватил девицу за шею, чувствуя мягкую влажную плоть под своими ладонями. Он лицезрел ужас и слушал, как выдавливается воздух у нее из горла, когда перекрывал ей дыхательные пути. Давление нарастало в омутах ее идеальных карих глаз, и она таращилась на него, словно застигнутая врасплох.

– Извини, – прошептал он, сдерживая слезы, зная, что его проклятьем будет видеть и чувствовать этот момент, доколе Носс не покинет свою гору – навсегда запечатлеть каждый образ, или запах, или дюйм кожи в своей памяти.

Он продолжал сдавливать, очень аккуратно, пока она не перестала корчиться. Он держал ее и смотрел в глаза Кэптину до тех пор, пока у мужчины не сжались челюсти и тот не отвел взгляд. Затем Рока бросил труп девушки на грязный пол, возле собак и отходов.

Лишь затем он ушел в свою Рощу. Он соорудил девушке могилу, добавив немного древесной коры и цветов, обозначив ее «Девица из темницы». Он нарисовал руну Зисы, потому что умершая была красавицей. Почву рядом с ее табличкой размягчили его слезы.

– Я не буду рабом, – прошептал он позже, спустя долгое время после того, как Кэптин и зрители оставили его в покое – возможно, им просто наскучило зрелище.

– Я не буду рабом, – сказал он громче, слыша, как металлическую дверь снова закрыли и заперли – слыша, как голоса, смех и болтовня затихают в проходах наверху.

Мысленно он поднялся и выбрался из темноты, изучая каждый уголок этого места. Он собрался с силами, как намеревался когда-то в стране пепла, и одного за другим уничтожил этих продажных, жестоких людей, аки мстительный бог. Эта мысль, по крайней мере, принесла некоторую радость.

Рока знал: он плохой человек. Он убивал, пытал и лгал, и если он не родился чудовищем, то, наверное, стал таковым. Но если бы он смог убить этого гада и всех ему подобных – если бы сумелотсечь злых людей, как почерневшую плоть или гниющие пальцы ног, омертвевшие от стужи, то возможно – возможно – чаши весов могут уравновеситься. По крайней мере, тогда он обретет цель, достойную жертвы его матери… Такую попытку стоило предпринять.

ГЛАВА 7

После смерти девушки король три дня морил его голодом. Затем пришли очередные люди с неводами.

Букаяг сопротивлялся, ревя и пуская кровь маленькой армии схвативших его охранников. Надев на него кандалы, они в гневе избили его шестами с обручами, а затем связали веревкой петля за петлей, но их руки все равно тряслись, прикасаясь к его скованным конечностям.

Хорошо вяжут узлы, решил Рока, наблюдая, затем тотчас же отправился к себе в Рощу, где попытался воспроизвести их умение, пока его тело полувели-полунесли к новой двери и новой яме.

Там, во тьме, он увидел странные, заржавленные орудия страха и боли, расставленные вдоль стен. Не каждое из них выдавало свое конкретное предназначение, но Рока вскоре уловил идею. В одном углу обнаружился подвешенный за ноги вниз головой мужчина с металлической пилой, торчащей посередине брюшины, от которой до самой промежности зияла борозда из красной плоти. Рока услыхал, как тот все еще дышит.

Еще один человек лежал привязанный к деревянным доскам с вертикальным V-образным верхом. К его распростертым конечностям были прикованы металлические гири, а острый изгиб древесины вонзался ему в грудь на целый дюйм. Третий человек сидел, привязанный к стулу: из распухших губ торчал металлический стержень, а с их уголков капала кровь.

Букаяг дернулся и заметался при виде такого зрелища, но Рока знал, что это бесполезно. Его новые конвоиры улыбались, болтая и смеясь теперь, когда он стал безвреден. Они усадили его на крепком стуле с подлокотниками, к которому привязали его конечности кожаными ремнями за запястья и лодыжки.

Другие люди в яме, поговорив с конвоирами, отпустили их. Эти были в фартуках, как мясники, а их лица скрывались под шарфами – как догадался Рока, это должно было маскировать зловоние их ремесла, уловив отчетливую, вызывающую рвотные позывы сладкую гниль разложившихся людей. Ни смехом, ни словами не обменялись эти «терзатели», раскладывая свои орудия на деревянных подносах.

Несмотря на их «маски», Роке они казались ничем не отличающимися от кузнецов или фермеров с домами и семьями. Они казались обыкновенными людьми, выполняющими свою работу. И хотя он распознал в них трусов, ненависти он к ним не питал.

Пока они готовились, он думал об Эгиле и своей собственной дилетантской попытке сломить чужую волю. В который раз он почувствовал стыд, а затем вопросы: «почему», и «если», и «что еще он мог сделать». Да, Эгиль оказался полезным слугой, это правда. Но разве нельзя было поступить как-то иначе? И ежели нет, вправе ли Рока теперь оспаривать свою участь?

– Я выдержу это, братец.

Букаяг дышал за них двоих и не выказывал никакого страха. Но Рока посмотрел на инструменты и засомневался, что выживет.

Он испытал некое чувство вины за то, что не отдал своему брату Девицу-из-темницы. Может статься, то был их единственный шанс – краткий миг удовольствия перед страданием и смертью. Гордость ли заставила его воспротивиться? И не лучше было бы девушке быть изнасилованной, нежели убитой? Рока обнаружил, что не знает.

– Это бессмысленно, – проворчал Букаяг. – Есть только страх и неудача. Мир жесток к слабым. То, как они страдают, не имеет значения.

Рока вздохнул в несогласии, хотя и не мог придумать для него веской причины.

Он посмотрел наверх и увидел тот же набор мягких кресел, что и в предыдущей яме. Дверей в этой комнате было две, и мысленно сопоставив их расположение с планировкой местности, Рока понял: они ведут в помещения или ямы, которых он еще не видел. Но это знание ему не помогало. Он не видел никакой возможности сбежать.

– Они нас не покалечат – вот увидишь. Я выдержу.

Голос Букаяга звучал почти радостно.

Весьма скоро терзатели начали кланяться, расшаркиваться и лепетать, и Рока увидел, что прибыл король. Они встретились взглядами, и король выглядел позабавленным. Тонкая рубашка обнажала слои жира, которые соответствовали гротескным, обвисшим буграм на его шее.

Рока, с издевкой ухмыльнувшись, подумал:Найди я тебя в холмистой пустоши Аскома, «король», так пировал бы тобой неделю.

Двое терзателей схватили его за кулаки. Он принялся дергать за веревки, ремни и цепи, но сиденье едва ли качнулось, поэтому он изо всех сил стиснул пальцы.

Мужчины напряглись, пытаясь разжать их обеими руками, но безуспешно. Двое других гибкими, как растения, палками стали лупить его по ногам – казалось, гибкие древки предназначались скорее для причинения боли, а не реального ущерба. Когда и это не возымело действия, удары обрушились ему на колени и грудь, голову и лицо, пока он не ощутил во рту вкус крови.

Букаяг сплюнул ее и рассмеялся.

– И это все, что у вас есть, мелюзга трусливая? Палки да ножи? Кожа да пальцы?

Рока вздохнул и оставил брата делать свое дело. А сам в Роще закопал несколько новых северных растений в саду своей матери, хоть и не знал, сколько им нужно воды и достаточно ли будет солнца. А после направился к своему дому, который был гораздо роскошнее, чем скромная изначальная постройка.

Он уже завершил два этажа и вырыл подвал вокруг погреба. Большую часть стен он заново выложил камнем и сделал новые комнаты для гостей или для чтения, а также одну для детей и их игрушек – на всякий случай. Все кровати были теперь добротными, с надлежащими рамами и тюфяками. Деревянная мебель, которую он вырезал сам и расставил по всем просторным помещениям, была украшена подушками.

Повсюду вокруг него мертвецы наводили чистоту и вытирали пыль, одинаково гордясь своей работой. Роке нравилось иногда перекусывать здесь, на кухне. Это было просто притворство, а его гости-покойники никогда не ели и не пили, но все равно он считал это хорошей практикой. Здесь, в своем доме, он любил все делать как положено.

– Передай-ка соль, – сказал он Девице-из-темницы, которая появилась целехонькой, лишь с парой синяков на шее от того, что он ее душил.

Они улыбнулись друг другу, и в отличие от некоторых иных она его, похоже, не винила.

Рока похвалил поваров. Он не мог точно сказать, чье это мясо, но ему было безразлично. В любом случае на вкус оно напоминало кровь, так как терзатели все еще избивали его своими палками.

Краем глаза Рока увидел, что терзатели оставили его руки в покое и перешли к девяти пальцам на ногах. Металлическими щипцами они оторвали один из ногтей, и Букаяг засмеялся и пошевелил пальцами рук, прежде чем снова стиснуть их и подмигнуть.

Рока вздохнул и не стал вмешиваться. Он знал, что благоразумнее было бы проявлять боль и ужас. Но поскольку их обоих, скорее всего, ждала смерть, он дал брату поразвлечься.

* * *

Изувеченный убийца не имеет ценности.

Арун смотрел, как эти остолопы терзали и дубасили его трофей. Он прижимался к двери, неподвижно и тихо, заставляя здравый смысл пересиливать желание.

Идиот, думал он. Зачем портить его? Ну и болван. Экое расточительство!

Король Трунг с комфортом восседал, пока бледный дикарь все сильнее краснел от рубцов, а бамбуковые палки отстукивали неритмичный мотив.

Так значит, они его сейчас забьют насмерть? Я слишком опоздал? Или все же могу вытащить его на глазах у короля?

Арун не знал, но рисковать боялся. Он стиснул кулак и ждал в темноте, дыша в свою маску. Если он ничего не сделает и его «приз» умрет, то вся его работа, подготовка и риск ничего уже не будут значить. Но он знал, что у него нет другого выбора, кроме как ждать.

Во-первых, Трунг должен уйти. Если он увидит, как Арун бросится на его штатных терзателей, то побежит к своим телохранителям, и в считанные мгновения примчится сотня зорких мечников, каждый из которых предупрежден и высматривает большое белое существо, которое Арун, возможно, не сумеет успокоить или спрятать.

Разумеется, он мог бы послать все это на фиг. Он уже потратил небольшое состояние; и да, он мог бы купить две лодки вместо одной до уплаты всех взяток. Но попытаться – и потерпеть неудачу? Немыслимо. Лучше жить и вновь играть на деньги, а пока что,прямо сейчас, он мог подождать. Причиненный дикарю ущерб все еще был незначительным. А король еще мог уйти. Или с неба может рухнуть скала, сухо подумал Арун, а земля разразится каким-нибудь огненным взрывом.

Он внушил себе спокойствие, которого не чувствовал, и начал медленно, размеренно дышать. Он ждал, пока терзатели выдергивали парочку ногтей на ногах варвара; он смотрел, как они поднимали клинки и кочерги и держали их в нескольких дюймах от странных глаз варвара. Но этот мужчина не вскрикнул и не вздрогнул, и терзатели опустили свои клинки. Они снова взяли бамбуковые прутья и принялись колотить его по бокам, как будто отбивали мясо. Но все это время полоумный дикарь только смеялся или сплевывал кровь и ухмылялся.

Мне нужно, чтобы он бегал, дрался и плавал, подумал Арун. Невыполнимо, если его попортят; невыполнимо, если его сведут с ума.

На протяжении всего этого король глазел на своего пленника. Когда этот варвар с достоинством выдержал больше боли, чем имел право сносить любой человек, он тоже рассмеялся, качая головой от недоверия и, возможно, удовольствия.

– Хватит! Хватит! – Он замахал руками. – Что за чудо! Не надо его портить. Но не давайте ему ни есть, ни спать, пока я не вернусь. Возможно, он станет покладистей.

Главный терзатель оторвался от своей работы, красный и потный.

– Да, господин, очень мудро прекратить сейчас; он бы скоро сломался.

Арун чуть не подавился слюной.

Но король кивнул, как будто это было правдой. На глазах Аруна он по-стариковски приподнял свое толстое брюхо с помощью кряхтенья и подставки на колесиках и, довольно насвистывая, ушел через соседний коридор.

Впервые за весь этот вечер Арун улыбнулся.

– Зовите стражей, пусть уведут его обратно, – сказал главарь терзателей, стягивая свой шарф и вытирая пот со щек.

Арун потрогал свои короткие метательные копья – ладони его были сухими, а руки уверенными теперь, когда замаячило насилие.

Нет,