Но больше бассейна меня поразило то, что в душевых никто из мелких пацанов не бесился. Не то, чтобы чинно мылись, но никто не игрался с водой. Бои на полотенцах в раздевалках шли, вот и всё. Пеной кидались крайне редко, потому что пены тогда ещё не у кого не было, и гелей для душа тоже − все мылились мылом, как пенсионеры. Вообще мирошевцы – угрюмые, особенно в то время. Завод оптических приборов, где многие работали, был закрыт. В то как раз время закрывался завод игрушек. Мирошевцы переживали, волновались и митинговали на площади Святого Косьмы. Старинный завод не выдерживал конкуренции, разорялся. Это откладывало отпечаток на настроение ребят. Помню, меня ещё поразило в городе, что мобильников ни у кого не было. (В Москве-то были у многих.) Но зато в Мирошеве был местный телевизионный канал, очень интересный, всё время фильмы старые детские крутили. Меня прикалывало, когда в фильме дворник из шланга народ поливает – это весело и смешно. Разговорился как-то в душевой об этом фильме, который все тоже видели. И пошло поехало – болтали с пацанами. Главное ж – начать. Это во всём так, в любой сфере. Я обожал водные бои. Я быстро научил всех ребят «контрастному душу»: плеваться холодной водой. Не все, но многие, принимали игру, вовлекались в неё. Если кто-то с надутыми щеками шёл на меня, я использовал собственно изобретённой авторский трюк: включал кипяток и вставал за водной струёй, к стенке кабинки. И никто не мог в меня плюнуть водой – она бы не пролетела через заслон кипятка. Конечно, это опасно стоять за заслоном горячей воды, можно и обжечься. Но она не всегда была прям горячей, иногда просто горячей, почти терпимой. Если что, можно было выйти из кабинки бочком-бочком, обойти пышущую жаром струю, если двигаться вдоль стенки, плотно прижимаясь. Ещё шапочками окатывали друг друга. Наполняли резиновую шапочку ледяной водой и окатывали.

Вот я и окатил этого плечистого мальчишку. Он мне сразу не понравился, в раздевалке – ещё больше. Приехал в бассейн, и даже плавки не взял, не то что бы мыло с мочалкой. В трусах попёрся в ванну бассейна. Вот и получил от меня ледяной дождь. Окатил я его и убежал, я ж одетый вообще-то был. И побежал на трибуны, чтобы смотреть, как мама этого мальчишку продинамит – с трибун я маме делал знаки, что парень ненадёжный. Но мама стала с ним разговаривать. Тут подошла медсестра Белла Эдуардовна. Я надеялся: выпроводит. Она очень скандальная, ругучая, инфекций боится. Это ж не 25-метровая ванна, это глубокий прыжковый бассейн со всеми вытекающими отсюда трудностями очистки. И вдруг мама меня зовёт. Что такое, думаю, неужели берут этого чувака, чувачка, чувачочка, челика-чекобрека? Мама кричит, чтобы я принёс плавки, очки, мыло, мочалку, полотенце. Я сбегал в тренерскую, принёс, всё, что мама просила, и даже две пары плавок, потому что этот плечистый и о своём Ушастике успел сообщить. Они вместе пошли мыться, а мама меня подозвала и говорит:

− Стёпа! Дело на сто рублей. Сходи к Коле, так чтобы никто не слышал, спроси: что это за Толян-плотник из посёлка Семенного и что это за Иван, у которого сын Михайло Иваныч. И мне доложишь тогда. Повтори вопрос.

Я повторил мамин вопрос, она кивнула: «всё правильно», и я стремглав к Никнику. Мы с Никником вышли на улицу, подальше от бассейна. Никник перезвонил своей дочери, она жила в этом как раз посёлке. Никник выслушал, я успел кое-что разобрать, не всё: в посёлке до войны селили бывших заключённых, их потомки так и живут там. Никник меня отослал обратно, а сам стал звонить маме. Ничего себе! И таким чувакам ещё плавки давать! Я вбежал в раздевалку, сам быстро переоделся в плавки, вбежал в душевую − двое чувачков, плечистый и ушастый, ещё мылись в душе. Я хотел там с ними пошутить, поболтать, но тот чувачок зыркнул зло, шепнул что-то Ушастику и приказал выходить. Я тоже побежал на бортик, чтобы ничего не пропустить. Мама разговаривала с чувачками, сказала: «Ясно. Посмотрим». Я нервничал: что тут смотреть-то, ведь они тупые дятлы! Между тем, эти поселковые не могли разобраться с дорожками. Ну я объяснил им, идиотам, нумерацию дорожек. Они плюхнулись в воду раскоряками. Но когда поплыли, я, хоть и не люблю жаргона, прифигел конкретно. Плечистый был первый раз в бассейне, а плыл, будто три года отзанимался. Ушастый плыл намного хуже, но для самоучки очень даже ничего. Я даже подумал: может, они наврали, что впервые в бассейне, может они уже в абонемент ходили? А может они в своём посёлке плавали с тренером на озере? У них же там озеро большое—Никник на карте района нам его как-то показывал. А может, эта баба-мужик сама тренер? «Точно! – осенило меня. – Баба-мужик сама пловчиха!» Я выжидал, я ждал, что мама проигнорирует этих ребят. Но она вдруг начала ругаться с Максом – молодым перспективным тренером. Я подумал: вот тебе и мама, вот тебе и мамочка. Зачем её нужен этот плечистый? Да он занимался. Специально всё лето готовился к просмотру! Мне хотелось крикнуть: мама! ты что не видишь? с ним занимались! он специально прикидывается простачком! Мама, мама! Мне восемь лет и я это понимаю, а ты не понимаешь в свои тридцать с гаком?! (Собеседники меня часто переспрашивали, что я говорю. Я старался реже говорить вслух, но про себя любую эмоцию оформлял в слова, особенно возмущение.) Моя мама тем временем ругалась с Максом не по-детски, Макс хотел «хапнуть» плечистого. Тренеру нужен способный ученик. Да и любому учителю он нужен. И тут я сделал маме знак, подошёл и передал ей на ухо, что баба-мужик, и её дети – плохо одеты, что они − нищеброды. Мама спросила:

− Точно?

− Да точно, − отвечаю. – Она с гардеробщиком дядей Костей обнималась. Родня, наверное.

− А-ааа, − протянула мама.

И нехотя, но отдала чувачков Максу. А я побежал в раздевалку, открыл шкафчик плечистого, взял его трусы, закинул за шкафчики, чтобы знал, кто тут главный. Мне не понравилось, как этот плечистый на меня смотрел. Он не злился абсолютно, как обычно все злились, когда я их ледяной водой окатывал. Этот плечистый просто смотрел удивлённо и совершенно спокойно, как будто я какая-то надоедливая букашка, вроде комара или рыжего муравья, и меня надо перетерпеть. Да и, если уж начистоту, в детстве я был уверен, что плаваю лучше всех. В случае с Лизой я проигрывал. Но мама и Громова убеждали и доказывали: девочки в плавании взрослеют раньше и сильнее только по началу, мальчики «выстреливают» на два года позже. И юниорам в плавании – 15-17, а юниоркам—13-15 лет. «Плавание – не пятиборье, в плавании много стилей и много дистанций, всем медалей хватит», − уверяла меня мама. «Длинные дистанции – твои, − говорил мне позже Никник, − будешь бегать, ноги будут ещё сильнее, а в длинных это важно работать ногами, чаще, чем руками»²³. Я знал, был уверен: мои крупные победы впереди, когда вырасту, смогу плыть 400 или 800²⁴. Как плыть полторашку²⁵ я в свои восемь лет не мог даже нафантазировать. Но я знал одно: в бассейне я самый сильный, я победил по региону ребят на два года старше. В школе со мной особенно не считаются, но в бассейне всё решают результаты. Я крут, потому что быстро плаваю. А если кто со мной дрался, тот имел дело с мамой. Хулиганы вылетали из группы. Родители этих хулиганов утверждали, что хулиган – я. А я не хулиган. В бассейне, да и в любой секции, каждый должен знать своё место. Если результаты слабые, не надо высовываться, следует помалкивать. Я же в школе терпел наезды даже от перваков, хотя учился лучше многих в своём классе. В общем, я как говорится, холил и лелеял свой авторитет в бассейне.

И тут – эти двое дятлов с бабой на мою и мамину голову. Я стал жалеть, что Никник не привозит и не заезжает за мной в бассейн на своей крутой бэхе. За многими заезжали. И даже мама этих чувачков-чувачочков рулила, пусть и не на крутой тачке, но вполне себе для Мирошева приличной тачке. «Эх! – думал я, когда потихоньку наблюдал чувачочков, выходящих из бассейна, – даже тупых дятлов на тачке из бассейна увозят, а Никник – никогда, скромный он, видишь ли. Мы с мамой вечером, после старшей группы сами пешком топаем». Топать совсем рядом: минут десять, но разве в этом дело.

В ноябре мама, когда шли домой, сказала:

− Эх! А нищеброды из посёлка оказались не нищебродами. И вовсе они гардеробщику не родня. Просто односельчане. Никогда не оценивай людей по одёжке, Стёпа.

Я уверил, что ошибся, что больше никогда не буду оценивать по одёжке, я был рад, что мама не раскусила моё коварство, и я был расстроен, что, если бы не мои «рекомендации», она бы взяла без разговоров этих чувачков. Я тогда стал уверять маму, что эти поселковые – психи. Рассказал, как наблюдаю одну и ту же картину из раза в раз: худая баба-мужик в вечных джинсах-«клешах» и кроссовках, заставляет на выходе своих чувачочков надевать шапки и капюшоны. Это была умора, особенно Ушастик сопротивлялся. «Ну идиоты, − говорил я маме. – Гайморит с отитом хотят заработать». А мама почему-то только смеялась над моим рассказом, видно было, что она не считает поселковых идиотами.

Когда мы ходили с Никником ко всенощной, я шептал молитвы, я умолял Бога: сделай так, чтобы они не надевали шапки и капюшоны, сделай так, чтобы они заболели ангиной, гайморитом и отитом! Но молитвы мои оставались не услышанными: на выходе из дверей сопротивление этих поселковых заканчивалось всегда одинаково. И одному и другому баба-мужик впендюривала такие подзатыльники, отвешивала такие пендели, что я всегда удивлялся, как они не улетают в космос. И своего и чужого била злая мать одинаково.

Через месяца два, как-то вечером дома, мама мягко и ласково сказала Никнику:

− Жалею, что послушалась Стёпу, испугалась и не взяла их.

А Никник сказал:

− Не жалей, Анюта. От зэков всего, чего угодно ждать можно.

− Но они не зэки. Когда это было, − сказала мама.

− Не зэки, именно, − согласился Никник. – В Семенном посёлке много приличных людей, там после войны орденоносцам участки давали и творческой интеллигенции из самой Москвы. Дачные товарищества там тоже всё приличные люди. Но именно эти пацаны с крайних трёх улиц – опасны. Помяни моё слово. Я в этом деле опыт имею.

− А кто такие зэки? – решился спросить я.

− Кто в тюрьме сидел, − поспешно сказала мама. Мама всегда, когда речь заходила об отношениях мужчины и женщины, о политике, о тюрьме и о папе старалась говорить кратко, быстро тараторя.

− Почему в тюрьме? – удивился Никник. − Они тут сидели, в посёлке, на поселении. А зэк, Стёпа, это значит – заключённый.

− А-аа. Понятно, − сказал я. (Я тогда конечно же ещё не читал Шаламова и Довлатова «заключённый», слово, знал, аббревиатуру ЗК – не знал.)

− Ты, Стёпа, с этими ребятами поаккуратней, − продолжал Никник. − Хотя, опять же, по опыту, такие ребята как раз чемпионами и становятся.

− Нет, − запротестовала мама. – Чтобы стать чемпионом, нужны железные нервы, а у них, во всяком случае, у одного из них, нервы ни к чёрту. − Мама зашептала «прости господи» и перекрестилась