Летом в лагере было всё как обычно. Только группа у мамы в Мирошеве была помладше, мои ровесники, и почти не было девочек. В Москве-то я ездил в лагерь со старшими – у мамы была смешанная группа по пятиборью.
Я не очень люблю ровесников. Они глупые и тупые. Но как-то пережил лагерь. Всё-таки в спорте меня уважали. Никто не порол чушь, что сто-спину за минуту только так проплывёт. Мы ездили на Азовское море, мама носила Алёнку на себе, на перевязи, без всяких колясок. Маме нельзя было волноваться, чтобы не пропало молоко. Море было грязное, и утром, как назло, волны пригоняли на песок мёртвых альбатросов. С утра, когда мы спускались к пляжу, Никник первым делом, вылавливал мёртвых птиц. Это было противно. Но Никник объяснял мне, что мёртвого не надо бояться, а надо бояться живого. Никник как в воду глядел. Скоро я узнал, что значит бояться по-настоящему.
Получается, что самыми счастливыми был первый год житья на новом месте. 2002 − зеркальный год, рождение Алёнки, мои первые победы: финальные заплывы в регионе.
Осенью, и в школе, и в бассейне, у меня появились враги. Вот что такое зеркальный год. Сначала удачи – потом удачи наоборот, отражение, точнее − поражения.
Во второй класс я шёл гордый и важный. Я загорел на море, я тренировался летом. Я был сильный и пружинистый. Ещё бы! Уже четыре года, как я плавал. И букет у меня был из чайных двуцветных роз с кранной каёмкой по краям листьев, а не из каких-нибудь там дачных флоксов, цинний или хризантем. На школьной линейке я увидел военного. Не такого как Никник, не в зелёном кителе, а в сером. Мент! Он стоял среди родителей. Не только я оборачивался на него. Многие смотрели. Одиннадцатиклассник пронёс на плече красивую девочку20. Она блестела, искрилась на солнце тёмными густыми мудрёно убранными волосами и чёрными лакированными туфельками. Девочка звенела в колокольчик. Милая такая девочка, глаза немножко раскосые. Я услышал, как кто-то из родителей (а я стоял в заднем ряду нашего класса) сказал:
− Это дочка замначальника УВД!
Опа! Вот что это за серый военный.
Я и забыть забыл об этом. Но где-то в ноябре, на перемене, в коридоре, я подрался с одноклассником. Он стал шепелявить, передразнивая меня, вот и получил. Но и я получил. Кто-то резко и быстро сшиб меня с ног, откуда-то сбоку кто-то подсёк меня. Я был не готов и больно упал, не успел на бок, брякнулся на спину. Я вскочил, защищаясь теперь от двоих врагов. Это было не в первый раз, я не испугался. И тут разобрал, что второй мой враг – та девчонка, которая звенела в колокольчик. Я просто обалдел. И пропустил ещё один удар от одноклассника. Одноклассник врезал мне в челюсть, не сильно, он был слабак. И убежал. А девочка стояла, щурясь грозно и колюче:
− Ты что это на него напал? Приёмчики выучил, как погляжу?
Я не знал, что делать. Не бить же девочку, она ж дочка начальника. Я сказал:
− И ты, смотрю, знаешь приёмчики.
− Угу, − процедила девчонка. – Ты не увиливай. Признавайся: почему нападаешь на мирных граждан?
Я даже не удивился. Первоклассница, а говорит как мент из сериалов, которые смотрел во дворце водных видов спорта гардеробщик дядя Костя.
− Чего молчишь, а? Отвечай, кому сказано!
− А-аа, − потёр я, чтобы разжалобить, скулу, − а-а… он маленьких бил.
«Он маленьких бьёт» была моя волшебная фраза, моя палочка-выручалочка. Когда мы ездили с мамой в лагерь, она мне всегда давала задание: если увижу в группе драку, если старшие будут обзывать или бить младших, сразу сообщать. Вот я и привык, если что, оправдывать себя и очернять обидчика. «Он маленьких бьёт!» Обыкновенно, никто не уточнял, каких маленьких и где бьют. Ну, мало ли: каких-то, может раньше где-то встретил злодей маленьких, а теперь я мщу за тех маленьких… Девочка повелась на волшебную фразу, сказала:
− А-аа… Ну так бы сразу и сказал. С приёмчиками-то поаккуратней. Рукопашкой, что ли, занимаешься?
− Ага, − я не стал переубеждать воинственную собеседницу. – В центре боевых искусств. А ты – там же?
− Вопросики тут задаю я. Понял?
− Не понял, − огрызнулся. Вот ещё: малявка, а командует, как милиционер.
− А не понял, так скоро поймёшь.
И девочка пошла по коридору, топая крепкими ножками в маленьких блестящих туфельках на каблучках.
− Дура тупая! – крикнул я ей вдогонку.
Она даже не обернулась.
С этого момента я стал опасаться драться в школе. Я выходил на перемену и смотрел: нет ли этой деловой красивой девчонки, и только тогда со спокойной совестью нападдавал кому надо за что надо. Наши с этой воинственной девочкой классы были на разных концах этажа. Я опасался не только её, меня приводила в ужас и их учительница по прозвищу Мумия. Она ходила как скала, прямая, с огромной причёской на голове в виде блина. Я думал: какое счастье, что я учусь у Ирины Борисовны, молодой, красивой и улыбчивой.
В новом первом классе была ещё ослепительная девочка Злата. Я её знал и раньше. Она занималась гимнастикой во Дворце Спорта и выступала показательно на Дне города. Злата мне очень нравилась. Но она нравилась не только мне. Какой-то кудрявый сытый мальчишка подошёл ко мне в столовке и сказал:
− Не пялься! У тебя есть твои второклашки.
Он имел в виду, чтобы я со своими девчонками из класса был, а девчонок из его класса не трогал. Но я же и не трогал. Я просто смотрел. Тут же в столовке надо мной стали хихикать наши девочки, я покраснел, лицо моё пылало. Я ответил кудрявому:
− Без тебя знаю, первак.
А так как я шепелявил и картавил и «л» плохо выговаривал, да ещё нервничал, получилось, наверное: «Бес тебя снаю педвак». Все так рассмеялись. Ирина Борисовна стала нас ругать. А страшная учительница Мумия посмотрела на меня не осуждающе – нет! − а как-то профессионально, оценивающе − у меня от её взгляда запеканка застряла в горле.
Теперь на переменах я отсиживался в классе. Я не хотел встретить, во-первых, милицейскую дочку-драчунью, во-вторых – кудрявого придурка-первака, и в третьих – Злату. О Злате я ещё потом расскажу. Это были мои враги в школе.
И в бассейне появились враги. Уж такие враги. Всем врагам враги. Со школьными не сравнить.
Первые десять дней сентября в бассейне шёл набор в спортшколу. Два дня от силы люди шли, а потом – тишина. Да и в течение года свободно можно было в любую группу попасть. Можно в любом бассейне в любое время подойти к тренерам. И договориться о просмотре. Мама не переставала удивляться. В Москве в плавание было не совсем просто попасть. Все стремились в секцию. И были причины. Много людей в Москве стали колесить по курортам: разным турчатникам, египтам, кипрам, тайландам, мали, бали и гоа. И везде – море. А везде, где море, случаются утонувшие. Вот люди − обеспеченные люди! – и отдавали детей повсеместно в плавание. В абонементы с пяти лет. В Москве дети богатых самолюбивые и с амбициями, не пришибленные как бедняки, и родители с ними занимаются, разговаривают, настраивают, то многие с абонемента переходили с семи лет в спорт – оставались в бассейне ещё на год-два-три, а у кого шли результаты – те и надолго. А в Мирошеве − наоборот, все, в любом возрасте, стремились на платные занятия, в абонемент.
− Почему так, Коля? – недоумевала мама первый год, когда мы только переехали.
− Один бассейн на огромную территорию, вокруг Мирошева много посёлков, − объяснял Никник. – Нужно лечебное плавание, а не спортивное. Стараются детей отдать, у кого искривление позвоночника, сердце или что-то ещё.
− Всё равно не могу понять, – недоумевала мама. – Раз один бассейн и много посёлков, почему на спортивное плавание так мало детей?
− Потому что спортивные дети сами по себе.
− Да почему?
− Да потому что, Анюта, возить некому дитёв. Абонемент – это или богатеи или те, у кого дети больные, эти возят дитё. А спортивные дети у кого?
− У кого?
− У бедноты.
− Всё равно не понимаю, − удивлялась мама. – Не улавливаю, Коля, связь.
− Спортивными детьми родители не занимаются. Здоров, по двору в футбол гоняет, и – слава богу. Родитель – на работе. И часто – далеко от дома.
− Не может быть, Коля! Кто-нибудь должен приводить и спортивных детей…Ну хотя бы родители – сами бывшие спортсмены должны же быть в этих твоих посёлках?
− В большинстве своём нет, Анечка. У нас же во Дворце Спорта есть гимнастика и волейбол. Туда многие родители-спортсмены своих и отдают. Гимнастика – с трёх лет. А бассейн – с шести. Лучших забирают на гимнастику. Потом ещё танцы в ДК «Октябрь» бальные, многие девочки туда из гимнастики переходят. А ещё волейбол с семи лет. Крупненьких, высоких – туда. Волейбол тут любят. Пляжей-то навалом.
− Не понимаю, − упрямилась мама. – Всё равно не понимаю. Гимнастика, танцы, волейбол – такой травматизм. Плавание – самый безопасный вид спорта…
− Народу непонятный этот вид спорта, Анюта. Волейбол – это массово, двенадцать человек на площадке и ещё подменные. А плавание – это другая среда, водная, – Никник любил навести туману, зубы заговорить.
Спортивного плавания в Мирошеве боялись в то время как огня. Как же: у девочки «будут плечи». Можно подумать, что на гимнастике и волейболе плечевой пояс не разовьётся. Такое впечатление, что «Терминатор-2» и «Матрицу» никто в этом Мирошеве не смотрел. В голливудских фильмах давным-давно тётеньки подкачанные. Худосочных нет. На абонементе девочек было навалом. Дворец спорта, гимнасты и волейболисты, арендовали дорожки на выходные, чтобы не сталкиваться с нами, пловцами, чтобы наши тренеры не перетянули к себе их девочек. А кого там перетягивать, когда в плавании с семи лет надо начинать. Э-эх, провинция она провинция и есть. Серость сплошная.
Я узнал от одноклассников, что в городе есть район Иголка, куда лучше не соваться. Район жил отдельной от всего города жизнью, этот бывший промышленный район, и школа там была своя, отдельная, а попросту «отстойная». Никник объяснил, что раньше там работал завод оптических приборов и завод игрушек, а теперь осталось только побочное производство − игольный завод.
− Штампует иголки с ушками разного миллиметража, остальные без работы сидят, жизнь каратают, кто как может, − грустил Никник. – Развалили, гады, инфраструктуры. У-уу. – И Никник грозил кулаком кому-то невидимому.
По всей видимости, тех, кто развалил заводы не было в городе, потому что с холёными гладковыбритыми лоснящимися и надушенными чиновниками в стильных костюмах, со всей этой администрацией, в том числе и директором игольного завода, Никник был на короткой ноге, здоровался за руку, ходил в Администрацию на банкеты… И меня брал, и с мамой ходил, пока она не родила. А потом, когда можно было брать и подросшую Алёнку, мы очень редко стали ходить на банкеты, и уже не в администрацию, а в ресторан, где все мирошевцы свадьбы справляли, независимо от достатка – такая была в городе традиция. И ходили мы всей семьёй не на праздники, женский день или День Победы как поначалу, а всё больше на юбилеи и днюхи. Постепенно, не сразу, сменилась в городе власть, вышли на пенсию друзья Никника, у новых чиновников были свои друзья. Получалось, что я застал Никника на закате славы, Алёнка – так вообще не застала. Но и после смены руководства Никника по-прежнему все уважали, он оставался председателем общественных организаций, но эти организации не шиковали, не пировали, банкеты в своих маленьких помещениях не устраивали. Никник и до сих пор ходит поздравлять ветеранов с Днём Победы, надевает свой парадный мундир, одевает празднично Алёнку − как только она научилась топать своими короткими ножками стала с отцом поздравлять ветеранов.
Значит, всего год я жил в Мирошеве беззаботно и счастливо. И пререкания с перваками в школе были просто неприятны. Очень неприятны, но не более. Я потерял покой не из-за перваков, которые приставали ко мне, второкласснику. Я стал нервничать, когда в бассейне появились эти. Эти – двое мальчишек. Приехали из посёлка. И мама даже хотела их взять к себе в группу после просмотра, но я…
Первое сентября во дворце спорта. Грудная Алёнка играет в спортивном зале в детском фирменном сетчатом манеже под присмотром преданной Никнику уборщицы тётя Раи. Никник ходит по фойе, зазывает всех в стрелковый клуб. Я помогаю маме проводить просмотр. Слежу по её просьбе за претендентами в раздевалке и душевой – ребята всегда терялись на новом месте, тем более в бассейне, я обязан был приободрить, объяснить порядки. Но я никого не приободрял − больно надо. Я к ним со всей душой, а они потом в бассейне освоятся и дразниться начнут, передразнивать. В восемь лет я уяснил чётко: чем хуже к человеку относишься, тем больше он тебя уважает и немного побаивается, не лезет с глупыми вопросами и разговорами. Я старался вести себя в бассейне приблизительно как та девочка, дочка мента. Она со мной на переменах в школе не церемонилась, смотрела строго, если я попадался ей на пути, и я её не боялся – нет!, − но: опасался.
И вот заявляется чувак. Чувачок. Чувачочек. Чел. Челик. Чикобрек. Лицо взрослое, серьёзное. Не то, чтобы голова взрослого, а тело ребёнка, пацан как пацан, а выражение лица какое-то странное − спокойное. И плечищи! Сам худой, плечи широкие, руки жилистые, бицепсы маленькие, перекатываются под кожей. Он куртку снял, а под курткой – ни олимпийки, ни, на худой конец, футболки. В майке стоит у гардероба, с какой-то костлявой высокой женщиной, похожей на мужика. С такой бабой-мужиком, короче, в немодной безразмерной клетчатой рубахе и модных тогда джинсах-клёш, высветленных посередине. И я понимаю, что она, эта женщина, гардеробщика дядю Костю знает, но встретилась с ним здесь совершенно неожиданно. Чуть ли не обнимаются, не целуются. Как родственники. Я напрягся. Наблюдаю из холла, не приближаюсь. Подумал: какая же моя мама красивая, и какая страшная мама у этих ребят. Множественное число, потому что там ещё один парень стоял. Затравленно озирался как воришка – примерно такого недавно в бассейне поймала наша всевидящая наиопытнейшая тётя Рая. Стоит этот второй, красный, уши лопоухие – бордовые, и на все уговоры гардеробщика и бабы-мужика упирается, отрицательно крутит головой, руками в застёжку-молнию на куртке впился. Потом плечистый надел «общественные» шлёпки, (позже оказалось − оба правых), кивнул своей страшной маме, взял «общественную» резиновую шапочку, и пошёл в раздевалку. Я – за ним. А Ушастик остался стоять с гардеробщиком − как в пол врос.
Когда я впервые пришёл в мирошевский бассейн, мне было с чем сравнить. Конечно же сам бассейн – крутой, пятидесятиметровый, с вышками. Ну понятно: военный городок был тут серьёзный, секретный, тренировались тоже серьёзно, и соревнования проводились серьёзные, секретные. Никаких детских спортшкол и детских соревнований в помине не было. Проходили ведомственные соревнования, и всё больше по подводному плаванию. Ну приблизительно как в фильме «Человек-Амфибия» и «Капитан Немо» − ласты, гидрокостюмы. Много тут подводники тренировались. С вышек здесь учили прыгать. Всё было засекречено. А перед олимпиадами приезжала сборная. На сборы. Пловцы, но чаще – синхронистки. Они скрывали свою программу, окончательный вариант, а не тот, что в «Олимпийском» или в «Труде»21 разучивали. Это всё мне Никник рассказал, а ему – его друг, директор бассейна Артемий Иннокентьевич. И одна синхронистка у нас в бассейне среди тренеров была. Бывшая синхронистка. Татьяна Владимировна. Она тут на сборах с военным познакомилась, поженились. Когда мы с мамой переехали, она вела абонемент и индивидуальные занятия, частным образом, минуя администратора. Мама с ней сразу сдружилась, потому что мне нужна была грамотная растяжка, а синхронистки по растяжке спецы. Помню: меня бассейн удивил. Поразило пространство. Глубина, вышки, тумбочки с обеих сторон, акустика, вода – зелёная, по цвету − как обложка самой дешёвой школьной тетради. Бассейн крепко хлорировался по-старинке. Никакого озонирования и в помине не было. Бассейн глубокий, длинный, но достаточно узкий – на пять дорожек. Зато легко следить на соревнованиях было, сейчас-то камеры понавесили, а тогда по старинке следили, вдоль бортика тренер шёл22.
О проекте
О подписке
Другие проекты