4. Переезд

И ещё была такая девчонка Лена в Москве на пятиборье. Её отец тоже мою маму доставал. Как ехать летом в лагерь, он к ней пристаёт: «Кто будет отвечать за мою дочку, если вдруг что». «А что?» – переспрашивает мама. «Вы должны дать мне письменные гарантии!» В общем, папа юрист, проныра, всё докапывается до всего, запугивает, но не в прямую – дочку-то любит. Правда, у родителей детей-спортсменов любовь странная. Этот, Ленка, рассказала, в два года бросил её на глубину. Так и научил плавать. У неё шок до сих пор от её первых «заплывов» на дно. А какие у мамы гарантии? Да никаких. Все лагеря организовывались частным образом. Мама договаривалась с турбазой, лагерем, домом отдыха, гостиницей – нам главное бассейн чтоб был. Мама покупала билеты – брала за билеты как за взрослые, а сама платила по детским тарифам. Небольшой такой навар. Маме ж и медкнижку приходилось делать. Никто не возражал. Но папа юрист был не таков – он докопался. Жаловаться он никуда не стал. Но мама возмущалась. Если хочешь, чтобы к ребёнку твоему хорошо относились, надо с тренером хорошо общаться, без наездов и угроз. И мама психанула – её достали требования родителей. Может с ней директор спортшколы какие беседы проводил, может ещё кто из родителей докапывался – я не знаю. Сейчас-то легко группу набрать – детей много, а тогда с мамы требовали комплектацию групп, заставляли даже по школам ходить. Меньше тогда было детей и, самое главное, на порядок меньше было пусть не обеспеченных родителей, но хотя бы не нищих с затравленным напуганным взглядом. Вот и приходилось терпеть пап-юристов и не-пап-недочемпионов.

Бабушка, понятное дело, маму не смогла уговорить остаться, мама вышла замуж за Николая Николаевича и переехала в Мирошев. Там я и пошёл в первый класс.

Сейчас-то Мирошев растянулся вширь и вдаль, приезжие теряются, тычутся в свои джи-пи-эс-навигаторы и ругаются. Приезжих с каждым годом всё больше – земли исконно русские древние, Клязьма – рядом, Золотое Кольцо – сравнительно недалеко. Вот и едут туристы. Кремль, тюрьма старинная, до сих пор действующая, пересылочная, музей, даже три музея, лавка живописи, колледжи декоративно-прикладных поделок: завод игрушек у нас закрыт, а колледжи при нём по-прежнему функционируют. Театр у нас есть, и второй театр − любительский. Есть ещё наркоманско-маргинальный район у Игольного завода, но я тогда о нём не знал, это от нас в стороне.

Сейчас в Мирошев включили всё, что можно и нельзя, все дальние посёлки и деревни. А когда я переехал – был просто маленький Мирошев. За ним – маленький Военный городок, там огромные спорткомплексы, заброшенный стадион и старинная дозорная башня перед стадионом на холме. Стены башни – в безумном шизофреническом граффити. Внутри башни – очень хорошая аптека, там лекарства делают на заказ. Когда мама родила Алёнку, я часто в эту аптеку ходил. Такие там микстуры от кашля хорошие, и недорогие совсем, и Алёнка с удовольствием глотала, не плевалась.

Всё тогда на новом месте, в первом году нового века, было не так как в Москве. В Мирошеве много старых зданий, и они никакие не памятники и музеи, и никто их не сносит, если только сами не обвалятся. В старых деревянных зданиях – конторы или магазины, а в некоторых до сих пор люди живут. Раньше на совесть строили, а в Москве сейчас – одна душная синтетика, свободный хлор выделяет и травит людей. Военный городок стоял рядом с Мирошевым − военные остались, но сам городок был рассекречен, ликвидирован, расформирован, по сути стал новым. В Военном городке и жил Никник. Военный городок расформировали давно, но школа там по-прежнему лучшая была – гимназия номер один, и бассейн там же шикарный, точнее – дворец водных видов спорта, и ещё, неподалёку, главный дворец спорта − гимнастика и волейбол. В самом Мирошеве была школа искусств и Дом культуры. Но Военный городок был престижнее Мирошева. Мы жили в доме на берегу маленькой речки Иглы. Выходишь из подъезда, и сразу – волейбольная площадка, пляж, песочек.

У Никника была ещё одна квартира, в центре Мирошева, напротив Кремля. И там можно было жить. Мама любила зимой в той квартире быть. Она любовалась заснеженным Кремлём, площадью перед ним, памятником преподобного Косьмы, основателя нашего города, по центру площади. Мама, что называется, дорвалась. И до просторных комнат, и до церквей, которых в Кремле было аж три. Огромные старые храмы, и нет в них толпы как в Москве, и люди приветливые – это мама так всем отчитывалась по телефону старым знакомым, интересовавшимся о «житии-бытии».

На меня, семилетнего, Мирошев произвёл неблагоприятное впечатление. Я загрустил, затосковал. Нет мигающих вывесок, нет бесплатных газет в почтовых ящиках. Растяжки на проспекте Красной Армии (справа от проспекта − наш дом, слева – Кремль) случались только перед выборами, рекламные щиты – тоже. В детстве я рекламу уважал, научился читать по рекламным плакатам и листовкам. И бесплатные газеты я обожал читать, по телевизору смотреть рекламные ролики. Не было в Мирошеве и ни одного супермаркета. Скандал! У нас в Москве, мне три года было, когда первый супермаркет в районе открылся. Праздник был до ночи, сцену поставили, «Иванушки» выступали, кока-колу бесплатно раздавали, за дисконтными картами выстроилась очередь. Я был в восторге, мы с бабушкой ходили. Весь наш район как вымер, все пошли на открытие, всем хотелось халявы. А в Мирошеве– прилавки, на допотопных весах всё взвешивают, обсчитывают. Мама умиляется, руками, как заводная игрушка, всплёскивает: «Ах-ах! Как в детстве! Ох-ох! Какой творог бесподобный! А какое мя-со-о…» Тьфу! Как будто в Москве мясо плохое. Да и плохое если, что мама много ест? Мама вообще мало ест.

Я был зол, недоволен. Ещё Никник стал мне рассказывать, как здорово ходить в походы. Он спросил меня:

− Стёпа! Обязательно с тобой осенью на каникулах сходим в поход в наши Мирошевские леса. Это бесподобно! Ты хочешь? Будем жить с тобой в палатке, варить кашу на костре и уху. Ты хочешь?

А я ответил:

− Если палатку поставить в комнате, то хочу.

Никник был в Мирошеве человеком известным, в полковничьем звании, член общественной палаты, совета старейшин, совета ветеранов. Ещё он был председателем собрания почётных граждан. Обязанности его сводились в основном к празднику Победы. Он надевал парадный мундир, объезжал ветеранов, поздравлял, дарил юбилейные медали (город каждый день чеканил что-нибудь юбилейное), продуктами, почётными грамотами и словами. Никник очень хорошо умел говорить. Он был в армии по идеологии, тем, кто убеждает и вдохновляет состав − замполитом. Никник очень гордился, что чэпэ в его военной части из-за «псих-ля-ля» случались крайне редко. Он рассказывал, что «солдатик» часто на грани, да и не только солдатик. Никник долго служил в Забайкалье, там сопки, там Монголия недалеко. И надо проводить огромную работу по поддержанию силы духа. У Никника была целая методика, целая программа, он сам лично и музыку подбирал для часов отдыха, всех певцов, и завывающих, и попсовых, считал чуть ли не членами своей семьи, называл «наша творческая интеллигенция». Больше всех он любил «лирического тенора» Белова, «для солдатиков» ставил патриотических Лещенко и Кобзона, а позже – попсу про американ-боев. Никник говорил:

− Массам нужно массовое. Массам главное не заморачиваться.