Я не забыл про соревнования. Неприятности неприятностями, но главное – я мог плавать. Если вдруг меня пинали на дорожке, я даже не останавливался. Ростика избегал. Ростик мне за американцев отомстил, это так Михайло Иваныч утверждал. Так как мы теперь заходили в воду последними, нам приходилось обгонять медляков. Это очень неудобно: я подныривал, держал дыхание, иногда выныривал прям под чьим-то пузом, иногда мне попадали ногой по голове. Я не обращал внимания: у меня была цель: обогнать всех. Иногда было и пятнадцать человек на дорожке, целая толпа – ведь, у Максима Владимировича была всего одна дорожка. Тренировки могли смотреть родители. Но плавание – скучный вид спорта, трибуны обычно пустовали. Сами пловцы скучают, а уж родители и подавно. Это вам не водное поло! Родители ещё любят поболтать, Анна Владимировна, если слышала родительский трёп, доносившийся с трибун, истерично свистела в свисток. И родители как правило «переселялись» в кафе напротив столика администратора. Обычно после тренировки я долго приходил в себя, долго отмокал под душем. Да и Михайло тоже. Ему было ещё тяжелее, он надрывался, чтобы не отстать от меня, и тогда начинал вилять червём похлеще Стёпы. Зачем терпел? Я ж его просил не мучиться, но он ни в какую – за мной и за мной. У нас в Семенном все такие упёртые, кто потомок зэков. До войны в нашем посёлке селили отсидевших раскулаченных, вот маленькая деревенька Семена и стала разрастаться, разрослась в посёлок Семенной.
Наши Заречные улицы выходят в лес, в устье реки, которая питает Мирошевское море. Параллельно Заречным, ближе к шоссе, шли улицы Горького и Профессорская, их заселяли после войны. На Профессорской селились умники из Москвы (поэтому и Профессорская), им давали дачи с огромными участками в двадцать соток, а ещё на улице жили уважаемые участники войны. Вот Иван Алексаныч, прадед Мишани, я его хорошо помню, разведчик, имел два Ордена Славы, должен был и третий у него быть, но что-то произошло, и не дали – он не стал кавалером Орденов Славы. Я это к чему. Да к тому, что разный народ живёт у нас в Семенном. Всё изменилось, все перемешались, ассимилировались. Когда-то посёлок начинался с наших улиц. Миха – мой сосед, а на профессорской его дядька живёт, а на Заречной мать Михи всегда жила, это её дом. На дачных участках – они за Заречными улицами, вглубь, в лес − там много из Подмосковья и москвичей. Дачники делятся на старых и новых. Старые живут в старых домах, и сами они старые. Новые – в шикарных домах, они купили дачи и сломали старые дома. Многие новые дома мой папа построил. Папа спец по дереву, по срубу.
В душевой нас контролировали. Максим Владимирович стал заходить после тренировки в душ и в раздевалку, прогонять нас:
− Десять минут, и чтоб духу вашего не было, − высказывал он мне и Мишане.
Я обозлился на тренера. «Тварь, − думал я. Сволота. Гниль. Погань!» Я не мог после тренировки придти в себя за десять мин! А Михайло Иваныч вообще без мытья не может, у него часотка начинается! А в души очередь. Но пришлось смириться и с этим. Мы с Мишаней выходили из раздевалки и проходили мимо кафе с опаской: родительский трёп прекращался, все пристально провожали нас взглядом. Однажды кто-то сказал: «Вот он!» И ко мне подошёл седой толстый мужик, дыхнул на меня приторным запахом кофе с молоком:
− Ты не мешай моему сыну плавать! И матом ругаешься, и обгоняешь не по правилам. Зэковское отродье.
− Зачем вообще поселковых, семенных, в приличное место пустили? – взвизгнула между глотками кофе-чая женщина в чёрной водолазке.
− Да мальчик! – сказала сухонькая бабушка. – Ты не хулигань! – И стала трясти крючковатым пальцем перед моим лицом.
А какой-то важный дедушка захлопнул громко ноутбук и вылупился на меня через увеличительные стёкла очков огромными жабьими зенками:
− Мы не позволим! – взвизгнул.
Я так удивился. Мишаня тоже. Всю обратную дорогу Михайло возмущался как обычно: как это?! что это?! Если мы быстрее плаваем, мы не виноваты!
− Да! Мы не виноваты! Нам тренер бойкот объявил и заставляет на бортике приседать.
Этот декабрь ноль четвёртого года я запомнил на всю жизнь. Мы всё больше с Михайло скисали. Самостоятельные возвращения домой в снег, в метель, в темноте нас пугали, весь мир, казалось, был настроен против нас, в автобусе мы старались вести себя незаметно, чтобы никого не разозлить – нам везде чудились осуждающие взгляды. Предпоследняя неделя перед Новым годом показалась нам бесконечной, я чувствовал себя совсем подавленным! В пятницу Максим Владимирович сказал в субботу не приходить вообще. Обиженный тренер сквозь губу и презрительно щурясь приказал являться нам сразу на новогодние соревнования − в понедельник двадцать седьмого декабря в пятнадцать-ноль-ноль.
В субботу вечером в ворота позвонили. Мама так удивилась:
− Что это с папой? Неужели потерял ключ от ворот? Не похоже на него.
− Мам! Мотора не слышно! Это не папа.
Мама накинула тулуп и вышла.
Я раздвинул жалюзи. В окно я увидел Беллу Эдуардовну. Снега стало немного, он таял всю последнюю ночь. Мама и Белла долго ходили по участку, мама показывала свою гордость – розовые кусты и яблони. Белла Эдуардовна вошла в дом. У нас тогда терраса была ещё летняя, и мама пригласила Беллу Эдуардовну в комнаты, к печке.
− Ой! А у вас до сих пор нет колонки? – удивилась Белла Эдуардовна, имея в виду, почему мы не используем газовое отопление.
− Да есть, − недовольно сказала мама. – Толик только обещает батареи поставить, но всё руки не доходят.
− Сапожник без сапог, известное дело, − сказала Белла Эдуардовна. – Я вот тоже – медик, а диету не соблюдаю.
Я видел, что мама из гостеприимства терпела Беллу Эдуардовну, но в душе злилась, что та завалилась к нам.
− Сапожник без сапог, мой вообще гвоздь вбить не мог, поэтому и прогнала, − тянула Белла Эдуардовна и неожиданно, очень как-то трагически, брякнулась в папино кресло.
− Белл! Ты извини. У мальчишки соревнования послезавтра, ему бы поспать раньше лечь… − намекнула мама.
− Галк! Я поэтому и пришла. Садись и ты, Василёк.
Я бесился, когда меня называли Васильком. Мама это знала, она и сама еле сдерживалась.
− Разговор касается тебя, – вздохнула Белла Эдуардовна.
Белла Эдуардовна ещё минут пять говорила о том, что как быстро летит время − недавно на свадьбе гуляли, а уже я такой большой.
− Сколько тебе лет-то?
− Девять скоро. − Как будто она не знает.
− Помню, помню, ты январский козерожка, − Белла Эдуардовна перекрестилась на икону на стене рядом с фотографиями наших предков. – Не бойтесь, я вас не задержу. Я бы и не пришла. Но Толик в школе мне помогал.
Папа рассказывал − Белла в школе была двоечницей, то есть натурально двойки в четвертях. Папа сидел за партой рядом с Беллой и всегда домашку давал списывать, на контрольной по алгебре решал и свой и её вариант и «шпору передавал». На экзаменах по алгебре после восьмого класса, папа тоже за тётю Беллу всё решил, передал решение − «под конец экзамена никто уже не следил». Белла получила четвёрку, выпустилась и поступила в медучилище.
− Я в благодарность, Галк, за то время. Так бы не пришла. Вот, Василёк, бери пример с папы, выручай всегда своих из беды.
− Он выручает, – грустно улыбнулась мама.
− Да ты всё правильно сделала, Галк. Я поэтому и пришла. Они там в бассейне совсем обнаглели. А дети калечатся в раздевалках. То нога, то рука. Иногда дома только травму обнаружат, а родители ко мне в кабинет ругаться: почему я не слежу. А я медсестра, я − не тренер. Я вообще не должна поведения детей касаться. У меня другие обязанности. Травма – я фиксирую, если надо перевозку вызываю, инспектору по охране труда раз в год отчитываюсь. Это только тётя Рая, уборщица наша, во всякую ерунду ввязывается. А когда надо, её никогда нет. Ты что думаешь: это единственный случай с вами? Да у нас и не такое случалось. Сплетничать не буду, но жалобы были, и милиция была, и даже прокуратура! Три сотрясения дети таким же макаром получили! Но всё на тормоза спускают, сама понимаешь. В бассейне администрация города в сауне отдыхает, этот хмырь-то, бугай, что Ваську опрокинул, сынок чей-то, я точно не знаю чей, вроде бы чуть ли не племянник главы администрации. А тот, что с бабкой в каракуле − внучок галерейщика. Да что там галерейщик! Сама дочка прокурора по надзору к нам плавать приходит. Так что носа не вешать, эх − жалко курить нельзя!
Мама заварила Белле Эдуардовне чай, достала с палатей блюдо с тёплыми пирожками − мама готовила мне их на понедельник, на после-соревнований, чтоб они совсем мягкими не были, зачерствели, чтоб я не объелся мягких – это вредно.
Белла Эдуардовна начавкалась, напилась. А я ждал и чувствовал: случится что-то жуткое, непоправимое. У меня и сейчас предчувствия бывают, и в детстве бывали, в детстве даже чаще.
− Значит так, ребята. На соревнования не ходите. Тебя, Вась, и Михайло твоего дисквалифицируют.
− Как? – удивился я.
− У них бывали дисквалы, − кивнула мама на меня.
− А послезавтра, − сказала Белла, довольно промакивая губы салфеткой,− дисквалифицируют, если даже ошибок не будет. И ещё. Всех на три дистанции заявили, а тебя, Вась, и Миху твоего Иваныча – на одну. Миху – на кроль, тебя – на брасс.
− Как?! – я просто обалдел. – Мих же брассист, а я – кролист. Вы не перепутали?
– Нет.
– А как же комплекс? – не верил я.
− Послушай Василёк, − сказала Белла. – Ну, мрази, хоть и нельзя так говорить при детях. Ну, что поделаешь? Привыкай. Я случайно узнала. Дядя Костя услышал, когда ходил воду в душевых перекрывать. Он душ закрыл, а в раздевалке тётя Рая убиралась, он решил не мешать, не следить, и пошёл через бассейн, мимо тренерской. И услышал разговор. Анна Владимировна мутит, он не видел, кому она это говорила. Дядя Костя вечером, когда списки по дорожкам7 на доску вывесили, внимательно их изучил, и обнаружил, что ещё и дистанции вам подсунули провальные.
− Ужас! – сказала мама.
− Нет! Я пойду! – сказал я. – Я обязательно пойду. Я буду плыть сто-брасс!
− Тебя на пятьдесят-брасс заявили, − покачала головой Белла Эдуардовна. − Они ж, Ириш, когда брасс, идут по бортику и за техникой следят. И Василька загасят. Кто там докажет, как Василь в воде ногами барахтал. Не ходите. Дядя Костя попросил вам передать. Сам он до двух ночи сегодня, если не позже, вот и попросил меня. Сауну все заказывают. Новый год скоро. Отдыхает народ, чиновники гуляют.
− Спасибо, Белл, − спокойно сказала мама. – Пятьдесят-брасс вообще не его дистанция.
Вернулся с работы папа, меня заставили идти спать, а родители с Беллой долго ещё распивали вино маминого приготовления и говорили. В кровати я расплакался в подушку и тут же вырубился.
О проекте
О подписке
Другие проекты