9. Жалоба

Папа пришёл усталый – заказ завершил, а клиент заплатил не полностью. А тут мама с «новостями». Он совсем расклеился, расстроился, разозлился, выпил водки, подобрел и учинил мне допрос:

− Что у вас там за драки-то?

Я стал объяснять.

Папа и говорит маме:

− Слушай. Дурак какой-то. И приёмы знает. Напиши, Ир, на него жалобу на всякий случай. Есть же там, в этом бассейне, директор или ещё кто, а то покалечит наших пацанов этот хрен. И чужих покалечит. Ещё эта бабка, защитница бугаёв. Кто она такая-то вообще?

− Шуба дорогая, − говорит мама. – Непростая какая-то дама.

− Небось, училка на пенсии, − папа попытался всё свести к шутке. – В Мирошеве была какая-то мерзотная училка, её со скандалом ушли на пенсию – мне клиенты рассказывали.

Мама жалобу на Перелома написала, а в бассейн нас возить отказалась. У неё разболелось сердце, и вообще она сказала, что в бассейне все родители важные, все её с ног до головы осматривают, и ей это уже начинает поднадоедать − противно. А если она ещё раз в бассейне бабулю эту увидит, то придушит её тут же, у всех на глазах. У папы как раз был простой – зима же, он сам отвёз заявление, передал его администратору.

Теперь нас в бассейн возил папа. На третьей после происшествия тренировке Максим Владимирович выстроил нас на бортике, а сам присел на лавку как-то неуверенно. Подошла Анна Владимировна, выставила и свою группу рядом с нашей, и начались разбирательства: кто что делал в тот день? Кто дрался, кто не дрался? Кто ругался матом, кто не ругался? И правда ли что заперли в душевой Перелома и включили кипяток. Анна Владимировна так всё выпытывала, так всех стращала, что получилось в итоге, что мы, я и Мишаня, сами виноваты и плохо себя ведём, и хулиганим, и обжигаем детей (тринадцатилетних детей) из абонементной группы кипятком.

− А теперь о клевете. Вот мама Василия Рочева утверждает…

− Ничего не утверждает, просто заявление написала, − поправил Михайло.

− Я так и говорю.

− Она не утверждает, а заявляет, − разумничался Михайло.

Лучше б он не спорил!

− Хорошо! – Анна Владимировна заложила руки за спину, по опыту лагеря − крайнее недовольство, и нам будет плохо.

− Ты ругался матом в душевой?

− Нет, − ответил я.

− А кто ругался?

− Никто, − ответил я.

− Да. Никто не ругался,− закричал Михайло.

− Ты помолчи! Когда твоя мама напишет жалобу, тогда будем с тобой разговаривать. Стёпа! Иди сюда!

Стёпа стоял неподалёку, он никогда не стоял на бортике со всеми. Стёпа нехотя, напоказ подошёл и обречённо стал водить шлёпкой по резиновому коврику.

− Стёпа! Ты видел что произошло?

− Видев, − забормотал поспешно Стёпа. – Видев, видев, − повторил для надёжности.

− Василий матом ругался?

− Вугался, − быстрее быстрого отозвался Стёпа.

− Ну и су-ука, − пробормотал Михайло, а громко вслух сказал: − Он врёт!

− Хорошо, − спокойно продолжила тренер. – Пусть Стёпа врёт. Ростик!

Вышел из строя Ростик:

− Что?

− Ругались мальчики матом, когда старшие мальчики из абонементной группы вытирались полотенцами?

− Ругались, −закивал Ростик.

− Рост! Да ты вообще? – возмутился Мишаня.—Тебя в тот день и не было!

− Помолчи! – крикнула Анна Владимировна. – Вот и Ростислав Дубинский подтвердил. Достаточно, я думаю. – Демьян Дубинский?

Демьян головой дёрнул − вроде голова болит, а вроде и подтверждает: ругались.

Все остальные молчали. Многих очевидцев и не было в тот день. Вирус по-прежнему буйствовал в Мирошеве, и наши с Михайло «очевидцы» слегли. Зато вышли после болезни другие, которые ничего не знали и доверяли тренеру, верили картине, которую она расписала в ярких красках. Анна Владимировна была очень авторитетной – ведь она приехала в Мирошев из Москвы, имела высшую тренерскую категорию и была первым тренером участницы олимпийских игр.

− Теперь вот что, дорогие мои спортсмены, пловцы, а некоторые и двоеборцы… Если ещё раз чья-нибудь мама напишет жалобу, выкинем из группы сразу. Пинком под зад. И не таких выгоняли. Понятно?

− И чтоб драк не было! И чтоб не ругаться! − к нам подошёл Максим Владимирович. Он по-прежнему странно пожимал плечами и старался не смотреть на нас.

Нас стали сторониться. Максим Владимирович запретил нам ходить на ОФП в зал, оставил только воду. Но не говорил нам задания, и задерживал на бортике. Обычно мы с Михой всегда выходили на бортик пораньше и разминались – крутили руки, разогревали плечевые суставы, тянулись в выпадах и гнулись… А тут – все по свистку входят в воду, а нам, как «матершинникам» и «хулиганом» тренер назначал сто штрафных приседаний, и так – из тренировки в тренировку! Целых две недели мы переспрашивали задания у ребят, но они отвечали неохотно, как будто им было в лом – они боялись тренеров. Бабулю в шубе я один раз увидел около бассейна – она теперь ждала внука-переростка на улице. Перелом-Копчика пропал. Папа сказал: если появится, чтобы я ему его показал.

У папы появилась работа, он больше не мог нас провожать. Мне купили мобильный телефон – предмет зависти всего класса, и мы с Михой стали ездить в бассейн сами. Мама встречала нас в посёлке на остановке.

Я сильно расстраивался из-за всего происходящего, да и Мишаня приуныл, я ж ему тоже высказал.

− Ты, − говорю, – кончай уже матюгаться. Это тебе не наша Заречная улица. Видишь, что получилось.

− Я-то не буду, − ответил он. – Но ведь Стёпа всё видел, он же наврал, чтоб тебе отомстить. И Ростик поддакнул враньём. И Демьян.

− У Дёмы голова болит.

− Давай. Защищай его, − пихнул меня в бок Михайло. – Раз голова, значит можно врать? А мы ещё их возили на вашей машине до школы искусств!

− За что они нас так, а Михайло Иваныч? – в сотый раз спросил я друга. Обыкновенно он объяснял мне всё просто – сволота она и в Африке сволота, гниль поганая. А тут вдруг оглянулся в раздевалке: переодевались на сеанс двое старичков, наши все ушли. И Мих сказал:

− За то, что ты его побеждаешь. Про новогодние соревы-то забыл?