8. Продолжение битвы

Мама была в ярости. Она решила переговорить с нашим врагом. Нам пришлось ждать долго. Большие парни не выходили. Давно вернулся дядя Костя, давно уборщица вытерла лужи в раздевалке. Она и сказала:

− Голову сушат.

Ну, абонементники, что с них взять, сушили свои пакли – их бабули-дедули ругали, если волосы мокрые.

Подбежал Стёпа, впервые за три месяца обратился ко мне. Он был вертлявый и подскакивающий больше обыкновенного, радостный, жаждущий крови.

− Чё не уходишь-то?

Я молчал.

И мама молчала тяжело.

− Носки потерял, Анна Владимировна ругается, − забормотал Стёпа и юркнул к дяде Косте за стойку. Стёпы не стало видно: ящики с забытыми вещами стояли на полу. Но я прекрасно знал: Стёпа замаскировался, занял наблюдательный пункт. Он всё слышал, что потом произошло, весь разговор моей мамы с Переломом.

Стали выползать из раздевалки старшаки. С сухими, пересушенными до соломы, торчащими во все стороны волосами. Разбредались по диванчикам – надо же было переобуть шлёпки на сапоги − стоя абонементники не переобувались. В лом им было стоя, они ж абонементники. Один переросток подошёл к хреновой бабушке. Я был сражён. Такой здоровый парень и с бабушкой. А вот и Перелом-Копчика показался. Быстро оделся под тяжёлым взглядом дяди Кости, быстро переобулся под тяжёлым взглядом мамы − поспешно и стоя.

− Этот? – мама встала у входных дверей.

Я кивнул.

Мама сунула Перелому под нос мою мокрую кофту.

− Ты чё совсем? Нормально?

− А что я? – включил дурочку Перелом. Он смотрел на маму огромными пустыми глазами.

− Зачем ты его в лужу бросил?

− Кто? Я?! Я не бросал!

− Пропустите! − Это бабушка со своим переростком выходила из бассейна. От бесцветного голоса не осталось и следа. Он был железный, стальной. Требовательный и страшный. Мама посторонилась. Перелом прошмыгнул вслед за бабушкой и одногруппником. Да мама и не хотела с ним больше разговаривать, она не любила ругаться. Мы тоже вышли. Я видел, что Перелом идёт рядом с чужой бабушкой. Могло показаться, что он вместе с ними, что у бабули два внука-переростка. Они пошли вправо, на конечную, а мы взяли левее, на следующую остановку, чтобы не сталкиваться с ними. Шёл мокрый снег. Мама была без машины – она не успела «переобуться». А у нас в посёлке на лысой резине опасно, просто страшно: асфальт тогда был дрянной, в выбоинах, дорога леденела по вечерам в момент, искрилась в свете фар.

В автобусе опять встретились. Конечно же Перелом не мог предположить такого, иначе он не сел бы в автобус. Он конечно знал, что мы всегда на машине – ведь мы подвозили ещё Дубинских, их родители были заняты, папа – работой, мама – маленькой дочкой. Ростик и Дёма всегда были одни. Моя мама называла Дубинских «голодное племя». Они вечно паслись у витрин буфета. И когда приходили – паслись, и после тренировки – паслись. Ростик потом шёл ещё на балалайку в школу искусств, а Дёма на лепку туда же. Как они всё успевали, я не представляю. Но всё-таки они жили в городе, а мы подальше.

Перелом, пока мама расплачивалась с кондуктором, корчил независимый неприступный вид, а когда мама обернулась и посмотрела на него, стал пялиться нагло-нагло в ответ.

− Чё пялишься, чмошная рожа? – наш бесстрашный Михайло Иваныч, пошёл через проход, через чьи-то ноги к задней площадке.

Перелом на следующей остановке выбежал. Я так и не знаю: это была его остановка или он испугался моего друга. С улицы он стал строить маме уничижительные гримасы, показывать разные жесты. Это мама мне рассказала, я не видел. А бабушка, та, к которой приклеился Перелом, та, что сидела с переростком на сидении, всю эту картину в жестах наблюдала. И маме так высокомерно, как наша учительница по русецкому, говорит:

− Ваши дети − бандиты.

− Нормально? – поразилась мама. −А ваши – кто? У ребёнка вся одежда мокрая. А нам в посёлок пилить, а там ещё пешком. Нормально на морозе-то?

− У вас все там в Семенном бандюки. Матом ругались. Вот и получили по заслугам, − торжествовала бабуля. Я часто замечаю: все подлые не отвечают, не обижаются, гнут свою линию, а оппонента не слушают.

− Нормально, − говорит мама. – Мой сын матом не ругается.

− Это он при вас не ругается.

− Нормально? – мама выпала в осадок. – Вы это утверждаете, что ли?

− Утверждаю.

− Нормально. − Сказала мама, отвернулась.

И тут весь автобус подключился, все стали нас ругать. Все ж слышали про «чмошную рожу». Мишаня стоит молчит, краснеет-бледнеет − испугался. А я злюсь. Бабка сидит на сидении как на троне, лицо у неё – ни кровинки, губы намазаны, и шуба такая в кудряшках, в чёрных завитках. И воротник поднят.

− Падла, − шипит Мих.

− Вот слышите? Слышали?

− Да падла ты старая, − сказал я.

Тут все стали нас затыкать и возмущаться.

Она встала, взяла внучка (выше её парень!) за ручку, за перчатку, за перчаточку, и пошла к дверям. И мы пошли к выходу. На этой остановке многие выходили, а мы пересаживались на поселковый автобус. На улице мама пошла за бабкой этой, и нас потащила, перепалка продолжилась. Мама взбесилась, чуть ли не орёт бабке в спину, что как так вообще можно: здоровые-индюки-плавать-не-умеют-только-к-маленьким-приставать-умеют-а-на-улице-мороз. А бабуля всё бесцветным голосом отвечает, что «ваши дети сами виноваты, матом ругались, вот и получили». И так бабуля ловко− перебежками, перебежками, от мамы, от мамы; так прытко, что и не подумаешь, что это бабуля: внук-переросток и то запыхался. А мы – преследуем, не отстаём. Я маме говорю:

− Пойдём, мам, домой от этой чёкнутой.

А бабка:

– Сами такие. Чёкнутые дети, чёкнутая мать, и – шмыг! – в аптеку. (Как раз перед нами дом, а в нём – аптека.) Ну и мама – за бабкой. В аптеке перепалка продолжилась. Очереди не было, бабка сразу лекарства просит. А лицо по-прежнему – белое, ни кровинки, хоть и шла быстро. Продавец просит маму успокоиться, угрожает милицию вызвать, а мама в раж вошла, от этой бабки никак не отстаёт. «Нормально, − твердит. − У меня ребёнок чемпион, он в бассейн плавать ходит, а не драться и не ругаться». И тут бабка голос с железного сменила обратно на блёклый и, как будто ничего не было, всех автобусных тёрок и двадцати минут преследования. Бабка говорит:

− Вам, женщина, энергию девать некуда.

− Нормально, − твердит мама. – Вы утверждаете, что мальчики восьмилетние виноваты в стычке с такими лбами.

− Я ничего такого не говорила. – Я ни-че-го-не-го-во-ри-ла!

− Нормально: ничего не говорила? – опешила мама. – С грязью моих детей смешала.

А продавец опять просит очень вежливо: не шуметь. А внук-переросток, напуганный, к витрине с лекарствами жмётся, жмётся, его Михайло Иваныч молча пасёт, глаз с него не спускает – внучок пугается, понятно.

Тогда мама говорит на всю аптеку:

− Нормально. Она, значит, ничего не говорила. Я этого так не оставлю!

Она подошла к переростку и спрашивает:

− Вы у какого тренера?

А он блеет:

− Не-е зна-аю.

И жмётся, и жмётся. Потупится в пол и – раз!− на бабку глазами стрельнёт: чего, мол, не защищаешь? Глаза мышиные, чёрненькие, и бегают туда-сюда.

− Весь в свою бабулю, − говорит мама, берёт нас с Михой за руки и уходит.

На улице мама проголосовала, поймала машину, заплатила полтинник, мы вернулись в бассейн. И мама попросила у администратора разобраться. Вышла тренер абонементников Татьяна Владимировна − они же в этом бассейне все Владимировичи, их наверное по отчествам в бассейн отбирали.

Мама показала мою кофту, попросила потрогать мои уже немного обледеневшие (от того что были мокрые) штаны. Татьяна Владимировна стала говорить, что сейчас разобраться нет возможности, что надо было сразу. Вышел и Максим Владимирович, сказал:

− Надо было ко мне подойти, если в душевых драка.

И мы по второму разу поехали домой, опять мама машину поймала – поздно было и темно. Самые тёмные дни – в декабре.