4. Хулиган

Михайло Иваныч слово своё сдержал и ближе к декабрю отомстил Стёпе за «пугало» – стырил по-тихому у него очки и шапочку. А выбросил их у нас в Семенном, на лесной помойке. Воровать нехорошо, я знаю. Но я был рад. Просто побить Стёпу нельзя. Пытались и до Михайло другие, но их выгоняли. Анна Владимировна выставляла группу вдоль бортика и начинался допрос-разбирательство. Не все родители знали, что Стёпа – сын тренера, начинали спорить с Анной Владимировной в фойе, объяснять, что Стёпа первый начал и т.д. Но Анна Владимировна не терпела возражений, «драчунов и хулиганов» выгоняла без сожаления.

− Мне травмы не нужны, − говорила она. – И так на кафеле все поскальзываются, в душевых дерутся. Ударится ребёнок головой. Я в тюрьму не хочу.

Я слышал, как мама одного «хулигана» сказала Анне Владимировне:

− Я на вас пожалуюсь. Секция бесплатная, а вы деньги берёте.

− Жалуйтесь куда хотите. Я ни копейки не беру, всё − добровольное пожертвование спортшколе. У вас в квитанциях прописано.

− Добровольно-принудительное! – ругалась мама, вытирала слёзы и уводила сына, хлопнув дверью. – А у самой муж замдиректора.

В нашей группе, то есть у Максима Владимировича, драк особых не было, а если были, он не выставлял всю группу на бортике. Но деньги собирал тоже.

Папа хорошо зарабатывает. Но у него деньги всегда « в деле», нужны деньги на инструмент, на «газельку и соболёнка», ещё на доллары – в то время папа ещё надеялся купить квартиру где-нибудь в Подмосковье, поближе к Москве. Папа мне говорил:

− Поступишь в Москве институт. Поселишься в квартире. В общаге-то наркота и выпивон.

Мама была очень недовольна, что собирают деньги: кроме добровольного пожертвования родительский комитет собирал на подарки. Но мама успокаивала папу:

− Нормально. Все вообще абонементы покупают. Сто тридцать рублей один сеанс. А у Василя три тренировки в неделю. В пересчёте на одно занятие – пятнадцать рублей всего.

Нам приходилось платить и за Михайло Иваныча, папа удерживал у дяди Вани из зарплаты. Дядя Ваня ругался:

− Зачем платить? Вона: плавай себе на море под боком.

− Ага, − бубнил Михайло, потирая распухшую скулу, − зимой поплаваешь.

− Да всё равно пропьёшь, Вань, − говорил папа и добавлял мамино любимое слово: − Нормально.

Мне понравилось в бассейне, я быстро привык. По субботам Максим Владимирович оставлял меня со средней группой − и я плавал два сеанса подряд. В раздевалке и душевой я сталкивался с парнями из абонементных групп. Странные, не похожие на наших поселковых пацанят мальчишки. Я впервые видел столько толстяков. У нас в Семенном, да и в школе, все были подвижные, моторные, гоняли в футбол на поле. У школы площадка – там все лазали по чугунным облупленным конструкциям, подтягивались на перекладине, «шагали» по брусьям. У нас западло считалось не подтянуться, не перемахнуть через скамейку в школьном дворе, пусть ты и разобьёшься попервоначалу в хлам – трусливый пацан не мог дружить, например, со мной или с Михайлой. У нас в посёлке сила ценилась выше всего, по весне старшие бились улица на улицу, просто размяться, помахаться до первой крови. Среди абонементников я узнал парня – того, кто бросался в меня летом камешками и хвалился. Он тоже меня узнал и выпихну из душа. После тренировки мы с Михайло тщательно мылись. Михайло поначалу плохо мылся, то есть вообще не мылся, даже не ополаскивался. Дома он, понятное дело, тоже не мылся, у него началась «чесотка» − так называл своё состояние Михайло Иваныч. Он приходил в школу с шеей расчёсанной до крови, запястья в каких-то страшных цыпках. Белла Эдуардовна однажды не пустила его на сеанс, выписала мазь с антибиотиком, не отставала, пока у Михайло не зажила шея и запястья, бубнила и бубнила о кожных болезнях, вынося нам мозг. И теперь мы мылись тщательно. Вот я поставил в душе мыло и мочалку на полочку, снял шапочку и очки, и тут меня позвал Максим Владимирович. Я выскочил из душевой. Тренер договорился со мной о субботе, чтобы я пришёл пораньше на 45 минут – с совсем старшими, тринадцать-четырнадцать лет. Я кивнул и побежал в душ. Под моим душем тот вредный пацан. Мылся и мылся. Я же ушёл из душа. Но мои мыло и мочалка валялись на полу. Михайло крикнул мне:

− Вась! Это он выкинул. Я ему всё высказал, а он говорит…

− Ё-ё твоё, место моё, − сказал пацан.

Я промолчал, поднял мыло, ополоснул мочалку, стал мыться в другой кабинке – почти все души к этому времени освободились. Ну, думаю, придурок, слабак, фиг с ним.

Вышли с Михой из душа. В раздевалке ревёт мелкий. Оказывается, тот же пацан закинул нарукавники мелкого (они на абонементе плавали в нарукавниках) за шкафчики. Я был первоклассник, но жёстко сказал:

− Достань малышу обратно, понял?

− Чё надо? – пошёл на меня этот дебил, взял мои трусы (я их как раз из рюкзака достал и на скамейку положил) и − раз! − закинул за шкафчики. Михайло Иваныч, тихо и неожиданно для врага, накинулся сзади. А я накинулся спереди.

Парень сделал мне подсечку – я больно упал на спину.

− Голову лечите, клопы, − парень теперь пошёл на Михайло Иваныча.

Я ещё не очухался от падения, но вскочил, и ударил парня пяткой в копчик – меня так папа учил. Парень взвизгнул, заскулил, схватился за крестец, присел на банкетку, тут же вскочил как ужаленный, начал нас оскорблять. Михайло Иваныч ответил как всегда предельно ясно. Мы стали отодвигать шкафчики, чтобы достать нарукавники мальцу и отыскать мои трусы, а парень побежал жаловаться уборщице тёте Рае. Она появилась со шваброй, держа её наподобие штыка, но тут же убрала, увидев, что обидчики – мы с Михайлой. Уборщица всегда без всяких там стеснений заявлялась в мужскую раздевалку – следила за дисциплиной, разруливала драки. Уборщица-то ладно. Мамы некоторых хлюпиков тоже заходили в раздевалку − дяденьки сразу начинали прикрываться, Михайло Иваныча визиты чужих мам веселили. Он говорил:

− Она припирается, а они ещё прикрываются. Да пошла бы она… Баба – существо неразумное.

Мелкий объяснил уборщице, что произошло. Он стоял зарёванный и напуганный. А наш и его обидчик, быстро переоделся, и, пока мы всё рассказывали, прошмыгнул на выход.

Я говорю «мелкий», «малец с нарукавниками», но на самом деле плавать в бассейне учили с шести лет. Нам с Михайло было по семи, но мы считали себя настоящими пловцами – не чета этим барахтающимся «окорочкам». Пацан-то с абонемента был сытенький, выше Михайло Иваныча, а плавать не умел. Но это совсем не значит, что надо его нарукавники за шкаф закидывать.

Больше мы того нахала в бассейне не видели. Мама сказала:

− Абонементники постоянно меняются. Могут месяц походить, потом не ходить. Может, его Белла не пропустила: грибок, лишай, может он с Иголки, из неблагополучной семьи.

Мы с Михайло его прозвали Перелом-Копчика, иногда вспоминали, но думали, что не встретим его больше.

Мы нормально тренировались с Михайло Иванычем, ругались с пацанами из группы, не без этого. Ростик, Ростислав Дубинский, хватал нас за ноги на воде, врал, обвиняя – якобы мы не доплываем задание. Михайло Иваныч всегда начинал спорить. А я просто плыл ещё два бассейна. Пока Мих ругался, пока Максим Владимирович приводил спорщиков в чувство и объяснял ошибки, я как раз успевал проплыть ещё сто метров. Ну вот, думал, теперь девятьсот, нормально. Я обожал считать бассейны¹, я и в жизни любил считать. Я считал строчки в букваре и буквы в слове. Я считал гласные и согласные. Мягкий и твёрдый знаки я выделил в особую категорию «несогласных» − это как мы с Мишаней.