– На юг? Мне это уже предлагали…

– Тем более! Подумайте…

Владимир Иванович угрюмо кивнул в ответ.

«Ехать на юг…» – Зеленин глубоко вздохнул. Электричка с грохотом неслась по туннелю метрополитена.

«А может, принять предложение Хагерта? К самому черту? Впрочем, что он знает обо мне? – подумал Владимир Иванович. – Он пригласил – я приехал…»

Профессор поежился.

«Но для чего-то же он пригласил. Не за красивые же глаза… Вытрясти из меня артефакт Володина? Но знает ли он про него? Возможно… От Фральцева… Неспроста антиквар так настаивал на поездке. Ты же сам проболтался ему о визите Володина… Шляпа! Этот лис, конечно же, обо всем смекнул…»

Электричка со скрежетом стала тормозить. Пассажиры, на которых он до сих пор не обращал внимания, оживились, стали готовиться к выходу, все плотнее выстраиваясь у дверей. Зеленин безучастно взглянул на них, и мысли вновь поглотили его.

«А вдруг я ошибаюсь? Что если все они вполне добропорядочные граждане и никакого отношения к дневнику не имеют? Что если Хагерт встречался с француженкой совсем по иным нуждам, а Володин уехал всего лишь к знакомой подруге? Вопрос… Самое время спросить этого Хагерта… И что все-таки в этом дневнике, будь он неладен?»

Электричка, прорвав мрак туннеля, с грохотом ворвалась в сияющий огнями зал станции метро.

«Может, все-таки принять приглашение?.. Но не постигнет ли тебя судьба Данилина и Володина?»

Двери вагона распахнулись, и пассажиры, столпившиеся на площадке, плотной массой стали выплескиваться на перрон.

И вдруг, словно отвечая на его мысли, чей-то шепот буквально пронзил его мозг: «Не постигнет…» Зеленин оцепенел – не ослышался ли? Сидевший рядом седой мужчина встал и, шагнув к выходу, растворился среди пассажиров, теснимых уже встречными потоками спешащих протиснуться в вагон людей.

Профессор бросился к дверям, но ввалившаяся вдруг толпа вдавила его к стеклу противоположного выхода.

«Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция “Пушкинская”!» – объявил металлический голос.

Двери с шумом захлопнулись, затем приоткрылись и, словно утрамбовывая содержимое поезда, вновь хлопнули резиновыми торцами. Вагон дернулся и начал разгоняться. За окнами все быстрее и быстрее замелькали лица выстроившихся на краю перрона людей, и неожиданно среди них мелькнуло что-то знакомое… Зеленин вытянул шею над плечом стоявшего впереди парня, но лицо незнакомца быстро уплыло в конец уже набравшего скорость вагона.

– Индус! – невольно вырвалось у Зеленина.

– Вы мне? – удивленно спросил, обернувшись, парень.

– Простите… Не вам…

Владимир Иванович не знал, как сообщить о своем решении жене. Разговор произошел не сразу. Поужинав, Владимир Иванович задержался на кухне, однако еще долго не решался заговорить.

– Меня сегодня приглашал к себе Валентин Степанович, – наконец, выдавил он.

– Да? И зачем? – спросила Елена Владимировна, намывая посуду.

– Предложил идти в отпуск…

– Надо же! – не оборачиваясь, воскликнула жена. – С чего бы это? Как же сессия?

– Это они уладят…

Елена Владимировна перекрыла воду в кране, повернулась и, протирая полотенцем тарелку, спросила:

– И что ты решил?

– Думаю последовать совету… Я действительно устал.

Женщина вставила тарелку в шкаф, повесила полотенце на поручень плиты и, не спеша, подсела к мужу.

– Когда же? – спросила она.

– Думаю – с понедельника.

Елена Владимировна улыбнулась.

– Я могла бы договориться и взять недельку-другую за свой счет. Куда мы поедем?

Владимир Иванович отвел взгляд. Ему неожиданно захотелось рассказать все, что он думал об антикварах и о только что произошедшем случае в метро, но… не решился.

– Наверное, приму приглашение Фральцева…

Владимир Иванович увидел, как с лица жены медленно сползла улыбка, и поспешно добавил:

– Поживу какое-то время у моря в отеле его приятеля, отдохну…

Елена Владимировна внимательно посмотрела на мужа.

– Ты уверен, что это правильное решение?

Зеленин опустил глаза:

– Не уверен…

– Тогда зачем же?..

– Хочу знать секрет дневника! – вдруг разгорячился профессор. – Хочу понять, как этот проклятый дневник связан со свитком Володина и его исчезновением! И если его у них нет – значит, все наши опасения беспочвенны, умозаключения неверны, и мы имеем дело с порядочными людьми, у которых обязаны просить прощения за необоснованные подозрения! Если же…

– Если что? – оборвала мужа Елена Владимировна.

– …Если дневник у них – значит, исчезновение Володина и смерть Данилина – дело их рук. И виной тому, я уверен, содержание дневника… И я хочу его знать!

– Володя, опомнись! – воскликнула жена. – Кто же тебе скажет про то содержание? Еще раз говорю – это не наше дело! Снеси все в полицию, пока не случилось беды! И не вздумай с ними встречаться! Мы никуда не едем!

Зеленин молча смотрел на жену, подбирая нужные слова.

– Лена, – негромко, но твердо произнес он. – Я должен ехать! Завтра пишу заявление и выкупаю билеты.

Лицо Елены Владимировны стало серьезным.

– В таком случае – мы едем вместе!

Владимир Иванович затряс головой:

– Это невозможно!

– Только вместе! Или не едет никто!

Из записок Питера Грина

«26 июля 1858 г. Индия. Вчера ливень закончился. После шумных сборов мы выступили из лагеря на четырех слонах, величаво вышагивающих один за другим. На спине первого восседали профессор Хардман и майор Кроувль с бессменной сигарой в зубах. Путь, по которому они вели отряд, пролегал по джунглям вдоль неширокой речки, вверх по течению. Несмотря на хороший ориентир, они то и дело разворачивали карту, подолгу рассматривали ее и о чем-то переговаривались.

Второго слона оседлали капитан Гелихард и капрал Дэн – угрюмый широкоплечий солдат с роскошными усами. С утра капитан был явно не в духе, и мы слышали, как он то поносил непролазные джунгли, то распекал за пустяки молчавшего рядом капрала. За ними следовали мы с лейтенантом Деликтоном, а на четвертом слоне, груженном тюками, восседал черный как смоль сикх в огромной синей чалме. По проторенной животными тропе, замыкая караван, шли солдаты отряда.

Мы изредка переговаривались с Генрихом. Нашим погонщиком был пожилой индус, за все путешествие проронивший лишь пару слов. Я с любопытством рассматривал сутулую спину старика и, не скрою, искренне восхищался его умением спокойно, без суеты управлять громадным животным, повинующимся едва уловимым движениям анкуса – короткого багорчика с довольно-таки острым наконечником.

В начале пути, после вынужденного, почти недельного безделья, в отряде царило всеобщее воодушевление. Солдаты бодро шагали за слонами, шутя и подзадоривая друг друга. Но к концу дня, когда стало смеркаться, все заметно устали. Даже прежде послушные животные все чаще сходили с тропы, пытаясь хоботом сорвать листву с деревьев, и оттого погонщикам, в том числе и нашему молчаливому индусу, все усерднее приходилось работать своими баграми, отчаянно терзая ими то одну, то другую стороны слоновьих холок.

Джунгли с каждым шагом становились все гуще и темнее. Особенно трудно приходилось идущим за слонами стрелкам, которые беспрестанно рубили ветки короткими палашами, с трудом пробиваясь сквозь чащу, непролазную даже после прохождения наших исполинов. Отряд стал отставать. И чем усерднее сверкали палаши стрелков, тем чаще в их рядах раздавались ругань и недовольные возгласы. Деликтон, с нарастающим беспокойством поглядывавший на солдат, попытался обратить внимание капитана Гелихарда на необходимость привала, но тот лишь недовольно прорычал: “Не ваше дело, сэр!”

Вскоре отряд вышел на небольшую поляну, поросшую высокой травой, и майор, наконец, дал долгожданный сигнал. Все облегченно вздохнули. Путешествующие верхом – оттого, что рады были, наконец, размять затекшиеся ноги; шедшие же пешком – что могли этим ногам дать возможность отдохнуть. И как только был объявлен привал, почти все они повалились в траву, вмиг усыпав поляну взмокшими уставшими телами. Но через несколько минут прозвучала новая команда. Погонщики тут же занялись своими могучими животными, солдаты дружно принялись за возведение палаток, запылали костры, и вскоре воздух наполнился ароматом походной каши. Ко мне подошел Хардман и тихо спросил:

– Как наши дела, Питер?

Я не сразу понял, что он имел в виду, но, спохватившись, показал взглядом на висевший у меня на боку чехол от подзорной трубы. Хардман удовлетворенно кивнул.

Ужинали молча. Усталость давала о себе знать, и скоро поляна опустела. Я едва дотащился до палатки, завалился на кровать и почти сразу заснул…

27 июля 1858 г. Под утро меня разбудил истошный человеческий вопль. Когда открыл глаза, раздались леденящий душу звериный рык и один за другим – два выстрела, звонким эхом отозвавшихся в утреннем лесу. В одно мгновение лагерь пришел в движение, послышались крики, топот бегущих людей…

Я выскочил из палатки. Мимо меня к дальней части лагеря мчались полунагие с винтовками стрелки. Оказалось, тигр напал на спящих у края поляны индусов, прокусил глотку одному из них, и когда дежуривший солдат ранил зверя, хищник бросился на него, подмял и только рискованный выстрел напарника остановил свирепого хозяина джунглей.

Толпой мы подбежали к месту трагедии. Взору открылась страшная картина: умирающий индус храпел, испуская из перекушенного горла кровавую пену; в стороне, метрах в пяти от него, лежал бездыханный тигр, из-под огромной туши которого солдаты пытались освободить стонущего, залитого своей и звериной кровью стрелка…

– Плохой знак, сагиб, – послышалось позади меня.

Я обернулся. Это был наш погонщик.

День провели на поляне. Вечером, когда в джунглях уже стемнело, я случайно застал Хардмана на берегу реки. Он сидел на камне и смотрел на противоположный берег. Едва я подошел, он, взглянув на меня, печально произнес:

– Не правда ли, забавно, Питер… Эта скала, – он кивнул на освещенный последними лучами солнца камень, – похожа на того оскалившегося тигра?

Всмотревшись в очертания скалы, я согласился:

– Действительно, похожа…

Хардман помолчал, думая о своем, и неожиданно спросил:

– “Грин”, кажется, ваше прозвище, Питер?

– Университетское, профессор. В группе я был самый молодой… В действительности я Бессонов. Петр Бессонов…

– Да, конечно… Я помню, – кивнул Хардман задумчиво. – Извините, Питер, я просто спросил.

Перед тем как разойтись по палаткам, профессор еще раз спросил, где я храню то, что он передал. Я вновь показал висевший на плече чехол…»