VII. Нелегкое решение

Неожиданная кончина Данилина потрясла всех. В вузе профессор трудился более двадцати лет и для подавляющего большинства сотрудников, включая и сравнительно молодого ректора Панова Валентина Степановича, являл собой непререкаемый авторитет «патриарха» учебного заведения.

На прощание пришел без малого весь институт. Из родных, однако, не было никого – ученый жил один. Поговаривали, правда, что в свое время Данилин был женат и даже имел взрослых детей, но большинство все же утверждало, что всю жизнь профессор прожил в одиночестве. Разнотолки, по всему, шли оттого, что, несмотря на добрый и общительный характер, несмотря на многое число коллег и учеников, близких друзей у Данилина все-таки не было, и о личной жизни профессора вне института доподлинно, пожалуй, никто не знал. Именно по этой причине, возможно, коллеги не подозревали и о сердечной болезни проректора, отчего его внезапная кончина стала настоящим шоком – даже для тех, кто был с ним относительно близок.

Всех поразило и то обстоятельство, что, вопреки слухам о богатой антикварной коллекции Данилина – весьма, оказывается, распространенным в институте – на даче, где он проживал последние годы, обнаружили лишь несколько старинных статуэток да пару картин неизвестных мастеров. Одна из них – большой портрет офицера с золотыми эполетами на красном, вероятно английском, парадном мундире – висел в каминной комнате. Портрет невольно привлек внимание Владимира Ивановича. В глаза бросалось удивительное сходство офицера с профессором. И если бы не дата на портрете – «1855», можно было подумать, что это самого Данилина ради шутки изобразили верхом на вздыбленном рысаке.

А вскоре по институту поползли слухи, хотя и объяснявшие отсутствие коллекции, но весьма насторожившие профессора Зеленина. Якобы Данилин, руководствуясь непонятно какими мотивами, ибо письменных свидетельств тому найдено не было, перед самой кончиной передал все ценности не кому-нибудь, а своему бывшему ученику. Последнее обстоятельство невольно породило в голове Владимира Ивановича казалось бы нелепую, но с каждым днем все более овладевавшую им мысль: кончина Данилина каким-то необъяснимым образом связана с Мартином Хагертом – «любимым», если верить словам Фральцева, учеником профессора. Кроме того, если антиквар не лукавил и все трое – Данилин, Хагерт и Фральцев – каким-то загадочным образом были связаны с дневником Марианны Бош, а через нее и с научным сотрудником Володиным – то и в исчезновении последнего можно было заподозрить того же успешного бизнесмена. Либо их обоих – Хагерта и Фральцева. И думать так, к сожалению, были основания – рыжий антиквар сам подсказал логику возможных событий, сводящуюся к следующему.

Каким-то образом, скорее всего через всю ту же мировую паутину интернета, Данилину, а через профессора и его бывшему аспиранту Хагерту – становится известно о существовании у некой француженки мадам Бош загадочного дневника пропавшей экспедиции. Неясно, чем он их заинтересовал, но, так или иначе, дневник им для чего-то понадобился.

Однако самую хозяйку дневника еще необходимо было найти. За помощью они обращаются к Фральцеву, у которого имелись связи за рубежом, и тот француженку находит. Тотчас же к ней отправляется Мартин Хагерт в компании некоего Мишеля – возможно, француза, помогавшего Фральцеву в розыске. Они предлагают старушке продать им дневник, но та наверняка отказывает, поскольку Национальное географическое общество Великобритании уже ведет с ней переговоры о получении прав на экспертизу и опубликование дневника.

Помогает антиквару случай – от старушки он узнает о родственнике в России, который по невероятному совпадению трудился в институте Данилина. Возможно, она поведала и о древнем свитке, о существовании которого могла знать из того же дневника; знать и, соответственно, предполагать, что артефакт находится именно у русского племянника. Так или иначе, сердце старушки дрогнуло, несмотря на неизбежный скандал с британским географическим обществом, и она соглашается передать дневник Володину, искренне веря, что родовые записки попадут именно в руки наследника.

Однако не тут-то было. По возвращении антиквара кто-то – вероятнее всего Данилин – сообщает бедному Константину Дмитриевичу об объявившейся во Франции тетушке, но о дневнике – ничего. Хотя не исключено, что профессор о нем и не знал, сделку с француженкой Хагерт мог скрыть, сославшись на полученный от нее отказ. А тем временем втайне от обманутого учителя он приступает к настоящей охоте за «семейной реликвией» Володина. Тот это понял, испугался, по совету Фральцева отнес свиток к нему, Зеленину, и… загадочным образом исчез. И если это исчезновение насильственное, то, дабы замести следы, устранен был и лишний свидетель – Данилин…

Именно такая ужасная картина представлялась теперь, после кончины проректора, Владимиру Ивановичу. Картина, связавшая воедино всех четырех персонажей таинственной истории, в которую невольно впутался и персонаж пятый – он сам. От одной этой мысли у Владимира Ивановича замирало сердце – значит, и ему теперь предстояло испытать на себе всю жестокость этих алчных людей! И тогда его мозг начинал лихорадочно искать в надуманной конструкции нестыковки, свидетельствующие, что это не совсем так, что под впечатлением внезапной кончины Данилина он нагородил в голове черт знает что, от чего самого берет оторопь. Искал и… на удивление, находил.

Например, Марианна Бош… Как, от кого в далекой Франции старушка могла узнать о русском Володине? Фральцев упоминал неких индусов, якобы посещавших институт. Но от кого в институте могли почерпнуть эту информацию они, индусы? Только от самого Володина. Однако почему, как утверждал Фральцев, французской тетушке он позвонил лишь после посещения ее Хагертом? Получается, до того Володин о родственнице и не подозревал. Конечно, мог ей о русском родственнике поведать бизнесмен, некогда работавший над диссертацией у Данилина. Но знал ли Хагерт неприметного научного сотрудника из научно-исследовательского отдела, который пришел в институт лишь после оставления им аспирантуры? Не факт… Да и как о сих родственных связях мог он узнать, от кого? Загадка… А коль так, то выходит, никакую старушку Хагерт не обманывал и именем Володина не торговал! И значит, никакого дневника у него нет, а потеря Марианной Бош старинных записок никак не связана с появлением у ней «Мартина и Мишеля»!

Затем Фральцев… Володин упомянул его как человека, посоветовавшего укрыть артефакт именно у него, Зеленина. Фральцев это отрицает – что не лишено основания, поскольку они знакомы не были. Но если это и так, то для чего ему понадобилось это советовать? Чтобы свиток не достался Хагерту? Володина устранят, а свиток останется у того, у кого его легко можно отнять? Неслучайно же он в тот же день столь настойчиво добивался знакомства… Но, во-первых, для этого необходимо было знать, что никому не известный свиток находится у Володина, а, во-вторых, это означало бы, что Фральцев интригует против Хагерта, что явно расходится с реальностью – антиквар с восхищением отзывается о бывшем аспиранте и даже предлагает провести у него отпуск… Выходит, никого – ни Данилина, ни Хагерта, ни Фральцева – нельзя обвинить в чем-то непристойном, тем более в исчезновении Володина…

И все-таки тревога оставалась. Как ни крути – неизвестный дневник старушки Бош исчез, и именно после вояжа к ней Хагерта. Ее русский родственник Володин пропал и до сих пор не объявился, к чему непосредственно причастен он – профессор Зеленин – согласившийся укрыть неизвестно от кого древний артефакт своего коллеги… И вообще – что такого в этих дневнике француженки и свитке научного сотрудника, чтобы за одним, сломя голову, мчать в Ниццу, а другой столь таинственно прятать?

И эта загадочная судьба Данилина… Отчего он столь неожиданно передал собранные сокровища «любимому ученику», если таковой, конечно, был? Уж не Мартину ли Хагерту? И добровольно ли? Если да, то, видимо, в предчувствии приближающейся кончины. Но отчего столь внезапной? Цветущий Вячеслав Владимирович никогда не жаловался на сердце… А если не добровольно? Тогда этот «ученик» весьма страшная личность! И вполне возможно, на его совести исчезновение Володина!

Эти мрачные мысли буквально изводили Владимира Ивановича, вызывая отвратительное ощущение одиночества. Ибо, как он вдруг понял, поделиться своими раздумьями не мог ни с кем. Ни с коллегами, которые наверняка сочли бы его свихнувшимся, ни с супругой, Еленой Владимировной, которую ни за что не желал тревожить сомнительными страхами, ни в конечном счете с «представителями правоохранительных органов». И дело уже было не в перспективе оказаться непосредственным соучастником исчезновения коллеги, а скорее в том обстоятельстве, что, кроме вскрытого тубуса и досужих предположений о причинах случившегося, не было у него ничего. Даже подтверждений тому, что покоившийся в ящике стола свиток принадлежал не кому-нибудь, а именно пропавшему Володину.

И незаметно для себя Владимир Иванович замкнулся и внешне, словно постарел на несколько лет – осунулся, стал неразговорчивым, откровенно рассеянным. Коллеги все чаще стали сочувственно провожать его взглядом, когда он, погруженный в думы, оставлял без ответа их учтивые приветствия, а в аудиториях недоуменно зашептались о болезни профессора. А вскоре Зеленин был приглашен и в кабинет ректора.

Валентин Степанович встретил его дружески. Любезно предложил пройти в комнату, скрытую от обычных посетителей, и, расспросив за чаем о делах кафедры, неожиданно поинтересовался:

– Владимир Иванович, как вы себя чувствуете?

– В каком смысле? – не сразу понял Зеленин.

– Все ли у вас в порядке со здоровьем?

– Спасибо, все вроде бы хорошо… А почему вы спросили? – Он грустно улыбнулся. – Уж не предлагаете ли уйти на пенсию?

– До пенсии вам еще далеко, но вот в отпуск пойти я вам настоятельно советую. У вас весьма усталый вид. Со дня кончины Вячеслава Владимировича вы сильно изменились. И это, кстати, заметили сотрудники…

Зеленин вопросительно посмотрел на ректора.

– Отпуск? Начинается сессия… У меня экзамены.

– Мы все уладим, Владимир Иванович. Вы нам нужны отдохнувшим и здоровым! Мой вам совет – берите Елену Владимировну и поезжайте на юг, отдохните…

Зеленин опустил глаза: