Глава 12. Утром нас убьют

После обеда Иван попросил меня и Лизу пойти в свои комнаты. Сказал, что Инре Стивенсон приедет завтра к семи утра. И что до его приезда гроб будет закрыт. Златко останется в зале присматривать как бы чего не вышло. На моим возражения, что микроклимат для останков поменялся и это не есть хорошо, Иван ответил словами «хозяин барин»!

Все эти приготовления и конспирация меня насторожили, и я даже начал серьезно опасаться за свою жизнь. Дело пахло дурно. Положить Дракулу в стальной гроб и оставить летом при комнатной температуре – нарочно не придумаешь. Но спорить я не стал. Мы с Лизой поднялись наверх и остановились около ее двери.

– Завтра утром нас убьют и положат туда, где лежал Дракула, замуруют стену, и наши останки сотни лет будут гнить в безвременье, – сказала Лиза.

Ее трясло, язык заплетался, губы дрожали. Я сначала подумал, что ей плохо от алкоголя, а потому в голову лезут дурацкие мысли. Но в глазах прочел такой испуг и такую тревогу, что затошнило. До разговора с ней я и хотел пойти в комнату, принять душ и заварить в кружке на свече чай с чабрецом и мятой. Но теперь мне нестерпимо захотелось пить. Я вспомнил, что в рюкзаке лежит вторая поллитровка воды, достал ее и залпом осушил.

– Ты это серьезно сейчас? – спросил я. Хотел заглушить мысли, которые бродили в моей голове. Я не верил Лизе, но главное, я не верил самому себе, отказывался верить.

Лиза взяла меня за грудки куртки, которую я так и не снял, наверно оттого, что в замке было прохладно, притянула к себе. Ее дыхание было ласково-нежным, с цветочными нотками и сладким ароматом шампанского.

– Я как никогда серьезно. Ты же там внизу все правильно Ивану сказал, что тело нужно отнести в подвал. Догадываешься, что заказчик хочет сделать с телом Дракулы, раз технологии не соблюдаются?

– Только не говори, что оживить. Это бред! – как-то неуверенно сказал я.

– Да, ты все правильно сказал. Чья кровь оживит Цепеша, того он не тронет. А остальных убьет.

– И нас, и Златко, и Ивана? – не понял я.

– Не знаю! Не задавай мне дурацких вопросов! Я предлагаю опередить их всех. Нас с тобой двое. И их двое. Давай их нейтрализуем…

– Что значит нейтрализуем?

– Убьем, – тихо сказала Лиза, встала на носочки и поцеловала меня в лоб.

Ну вот, теперь мне предлагают участвовать в заговоре. Причем Лиза хочет убить людей только лишь основываясь на предположениях, рожденных в наших воспаленных мозгах. А на проверку окажется, что все не так страшно, что мы все придумали, у нас поехала крыша, и придется сидеть в тюрьме или в психушке в камере с мягкими стенами.

– Я восприму это как шутку. За всю свою жизнь я убивал только пауков молотком. Они грелись на солнце на стене дома, в котором я жил с родителями, мне было тогда года четыре. Это были пауки с длинными тонкими лапками.

– Ты идиот что ли? – вскрикнула Лиза и дала мне звонкую пощечину.

Она прошмыгнула в комнату и хлопнула дверью. Я остался стоять пораженный всей ситуацией. Завтра утром меня либо убьют, либо выдадут мне триста тысяч долларов. Иного не дано. Я вошел в свою комнату, открыл шкаф и достал три бутылки с водой, кинул их в рюкзак. Я мог прямо сейчас попробовать уйти, пока светло, а Ивану и Златко сказать, что пойду гулять. Какой-то неведомый животный страх гнал меня прочь, чувство самосохранения подсказывало, что надо уходить. Доберусь до ближайшего жилья и попрошу вызвать такси. Если все нормально, деньги мне переведут потом. План казался надежным… Надо только не вызвать подозрений.

Я кинул в рюкзак телефон, паспорт и деньги. Как же хорошо, что снял триста долларов – на такси должно хватить. Если что, сниму с карты… Я еще раз перепроверил вещи, которые собрал в рюкзак, кинул взгляд на мой любимый чемодан «Туристер», попрощался с ним:

– Увидимся в другой жизни, малыш. Остаешься тут за главного. Не скучай, милый друг, – сказал я чемодану и вышел.

Прошел комнату Лизы и остановился. Постучал. На стук не ответили, я дернул ручку – дверь оказалась не заперта. Куколка стояла у окна лицом к двери.

– Я иду гулять. Пойдешь со мной? Убийство это не выход. Мы наделаем дел и потом будем всю жизнь жалеть. Я тоже чувствую тревогу. Пойдем гулять и сбежим…

– У меня свои планы. Лучше не возвращайся сюда, – ответила Лиза, – сегодня ночью зверь проснется. И горе тем, кто окажется на его пути.

От этих слов холодок пробежал по спине. Лиза сошла с ума. Вернее, она изначально была двинутой, в ту секунду я понял это.

Я закрыл дверь с обратной стороны и ушел.

Златко и Иван стояли у камина и о чем-то ожесточенно спорили. Увидели меня и замолчали. Златко показал на меня рукой.

– Ты куда? Я же сказал сидеть в комнате. Неужели так трудно немного потерпеть? – проговорил Иван. В его голосе чувствовались железные нотки.

– Я хочу подышать воздухом, – ответил я.

– Давай посмотрим, что в рюкзаке, – угрожающе сказал Длинный.

– Ты это серьезно? – сказал я и медленно пошел к выходу. Но Длинный направился наперерез.

Я прибавил шаг, однако мой длинноногий соперник успел перехватить меня и буквально сорвал рюкзак с плеча. Резким движением открыл молнию.

– Так, что тут? Масло. Паспорт. Телефон. Сбегаешь? Что в телефоне? Фото Дракулы?

– Да когда бы я успел? Все время был на виду! – ответил я. Вся ситуация мне не нравилась. И я уже готов был распрощаться с наградой, лишь бы остаться в живых. А угрозу жизни через животный страх я ощущал самую натуральную, под ложечкой сосало, было страшно.

– Александр, пойми, мы не шутки шутим. На кону стоят большие деньги. Давай не будем устраивать истерику. Завтра приедет Инре, заберет тело, и мы спокойно разъедемся. Зачем усложняешь?

Ситуация была идиотская, но еще не вышла из-под контроля. Я подумал, что если спокойно и вразумительно разъяснить все Ивану, он поймет и отпустит меня – а там поминайте как знали, кинусь в лес и буду бежать до темноты. Потом залезу на дерево, переночую, а с утра по новой бежать без оглядки из этого проклятого места. Дракула еще не ожил, а происходит такая жуть, что хоть вешайся.

– В конце концов могу я погулять? Что за вопросы. Паспорт я всегда ношу собой. Он легкий. А телефон. Что, телефон уже запрещено брать?

– Фотографии запрещены. Тем более сейчас, когда нашли Цепеша. И брать телефон нельзя, да. Выходить нельзя, ждем Инре…

Я спокойно кивнул и сделал вид, что понял. Затем предпринял следующее. Сделал шаг, вырвал рюкзак из лап Длинного и кинулся к двери. Поздно заметил, что она закрыта на засов. Иван нагнал меня – как оказалось, бегал он быстро – подставил ногу, и я полетел, роняя рюкзак, на каменный пол. Тут же почувствовал удар под дых, затем второй, третий. Проклятый ублюдок бил со всей силы ногой.

– Еще хочешь? Ты тупой, Александр, русского языка не понимаешь? Сказать на румынском? Подбирай вещи и иди к себе.

Дышать было трудно, я задыхался от злости, обиды и боли. Встал на четвереньки, продышался. Увидел, что вещи из рюкзака разлетелись по полу. Молча собрал, при этом передвигался полу как пес на четырех конечностях. Перевел дух, встал, бросил быстрый взгляд на Ивана. Он стоял как истукан в немом молчании, руки были опущены, лицо спокойное, серьезное. Трудно поверить, что минуту назад он меня жестоко и нагло бил ногами.

Мои и Лизины догадки оказались небеспочвенны. Но оттого еще больше захотелось сбежать и еще больше хотелось жить. Как же часто я думал о том, что что жизнь коротка, и по меркам Вселенной нет разницы, умрешь ты в сорок два или в девяносто восемь. Однако перед лицом смерти все эти теории разбиваются о реальность. И цепляешься за любую соломинку, лишь бы прожить еще хоть немного, хотя бы до утра.

И вот теперь я пленник в замке Дракулы. Также, как герой одноименного романа Стокера… Какая ирония! Но главное не поддаваться панике. Уверен, выход есть. Надо его только поискать. Иван сказал, что сторожить гроб будет Златко. Уж с ним-то я справлюсь! Проберусь ночью в залу, оттолкну его и убегу. А если на двери будет висеть замок? Что же, можно нырнуть в катакомбы и попробовать там выжить… В голову лезли мысли разной степени идиотизма.

– Милый друг, я вернулся, – сказал я серому чемодану марки «Туристер», когда вошел в комнату.

Сел на кровать и задумался. Время тянулось медленно. Я чувствовал себя как преступник, которому сказали, что завтра поутру его казнят. Чтобы хоть как-то успокоить себя, достал из чемодана несессер с наборами чаев. В Москве я подготовил десять пакетиков с разными сборами и подписал их. Мне нужно было успокоиться, поэтому взял ромашку с листьями малины и мятой.

Устройство для кипячения стояло на столе, рядом лежала зажигалка. Я его оставил тут с того времени, как подогревал на нем кофе. Свечка еще не вся сгорела, поэтому не стал ее менять, поджег. Достал из шкафа воду, налил в железную кружку и поставил на подставки-лепестки. Вода медленно начала нагреваться, а минут через двенадцать закипела. Я дунул на свечку, и она погасла. Высыпал в кипяток заварку и начал ждать. Время для меня остановилось. Аромат мяты и ромашки оживил мозг. И я мыслями оказался в безвременье, в своей прошлой жизни, которая пронеслась перед глазами, как электричка, проехала быстро, уверенно, и только обдала горячим воздухом и запахом мазута.

Я почему-то вспомнил двоюродного брата-алкашенка, Ваську, который умер три года назад ранней весной. В детстве мы дошколятами дружили, были не разлей вода, летом жили у бабушки. Бабушка давно умерла, а старый дом пустел, и Васька поехал туда жить после развода. Покупал у Пантелейши, старой скверной бабки, самогон и травился. Пил каждый день. Это рассказала соседка Нюра, которая и позвонила мне. Он умер в ванной, залез пьяным и захлебнулся. Хоронили на местном кладбище, которое было полно свежих могил. Тут и там стояли Пазики, люди прощались с родственниками и друзьями. В нашем автобусе, в котором вместо некоторых окон были вставки из гладкой тонкой фанеры, было холодно, печка то ли сломалась, то ли у шофера был скверный характер, и он специально не включал. Да мне было по большому счету плевать – в тот день я хоронил свое детство и прощался с другом, которого давно душою позабыл.

Вечером после похорон я зачем-то поперся в сарай. Хотел попасть на чердак и еще раз увидеть то место, где мы с Васькой построили штаб и в котором часто ночевали. Мы поставили две старые раскладушки, а между ними положили старую покрышку от Жигуленка, сверху которой приспособили кусок фанеры. На этой фанере мы играли в карты, ели, пили чай.

И вот я поднялся на чердак. Включил свет – старый советский выключатель, из которого торчали провода, был прикручен прямо возле лаза. Тусклая лампочка загорелась. И я увидел, что две раскладушки стоят на том же месте – слева моя, а справа – Васькина, они словно все еще ждали нас. На корточках, чтобы не ободрать голову о гвозди, которыми был пришит шифер, я подошел к своей раскладушке и лег. И долго лежал, думал. И в какой-то момент заснул. А когда проснулся не мог понять, где я нахожусь. Вчерашний день я будто позабыл. И похороны казались такими далекими, словно я похоронил Ваську много лет назад. И хоть убей не мог вспомнить его лицо в гробу. Под раскладушкой Васьки я нашел коробку. В ней были фантики от жвачек, вырезки из журналов, свисток и прочая дребедень. А еще лежал пузырек из-под йода с резиновой крышечкой. На дне пузырька был песок. И я вспомнил, как Васька хвастался этим пузырьком и утверждал, что в нем какой-то волшебный порошок то ли для бессмертия, то ли для суперсилы.

Пока я думал и вспоминал Ваську, мою любимую маму, похороны бабушки, родственников, которые ушли в мир иной, я все глубже погружался в зыбучую трясину, которая затягивала меня всего и давила, давила на мозг, раскалывала голову. И зачем люди живут? Может быть было бы проще не жить. А просто плавать по Вселенной в виде разрозненных атомов и не знать, что есть где-то на краю Млечного пути планета Земля, на которой любят, ненавидят, работают и умирают. Ах, если бы загадать такое желание, чтобы оно непременно исполнилось, и этим бы желанием было перерождение, то кем бы захотел стать? Наверно никем. Рожденные печалятся и несут бремя жизни. А нерожденные пребывают в вечной блаженстве.

Чай давно остыл. Я слишком долго думал. Картины прошлого, настоящего и будущего калейдоскопом плыли передо мной. Я был как бы в стороне и оттого не мог все прочувствовать должным образом, образы, мысли, чувства быстро сменяли друг друга. Казалось, что я ими не управляю, что они рождаются как бы вне меня, что и меня не существует. И я сейчас проснусь в своей постели ребенком и буду обводить пальцем узоры на красном настенном ковре.

Подумал о Лизе. Белокурой девушке, в которую, наверно, были влюблены многие мужчины. Красивая худая фигура, милое личико, приятные манеры, нежный голос – все это притягивало к ней, манило. Я заметил, что красивым девушкам жизнь дается легко. В школе и институте их обхаживают парни, которые слетают как пчелы на мед. Но и во взрослой жизни им везет – они первые, они успешные, у них богатые мужья, веселая жизнь. Но молодость и красота недолговечны. Лицо покрывается морщинами, кожа дряхлеет. И вскоре от былой красоты остается только след, напоминание. Да и это быстро проходит.Я заметил, что красивым девушкам жизнь дается легко. В школе и институте их обхаживают парни, которые слетают как пчелы на мед. Но и во взрослой жизни им везет – они первые, они успешные, у них богатые мужья, веселая жизнь. Но молодость и красота недолговечны. Лицо покрывается морщинами, кожа дряхлеет. И вскоре от былой красоты остается только след, напоминание. Да и это быстро проходит.

В полудреме я как в бреду читал молитву, которую придумал прямо сейчас. Губы горящим дыханием повторяли «Жизнь дается лишь раз. Чтоб огонь не погас. Жизнь дается лишь раз. Чтоб огонь не погас». Я не верил в Бога – ни в какого. И сейчас, когда воспаленный мозг уже приговорил меня к смерти, я продолжал не верить. Ведь разве это вера, которая перед лицом опасности рассыпается? Моя вера, вернее мое неверие, было сильней обстоятельств, сильнее жизни, поэтому я не просил помощи у того, в кого не верил, а просто лежал и погибал.